Дом для барби своими руками из коробки и как


Дом для барби своими руками из коробки и как

Дом для барби своими руками из коробки и как

Дом для барби своими руками из коробки и как








Андрей Геласимов

Дом на Озерной

Глава 1

Таблеток Женька наелась примерно за месяц до своего четырнадцатого дня рождения. Особой подготовки никакой не было, и мысли о смерти до этого ее посещали не то чтобы очень часто, но в тот идиотский день жизнь у нее расклеилась окончательно.

Со своей небольшой четырнадцатилетней колокольни она ощущала себя сильно расплющенным, некрасивым, одиноким и самое главное толстым существом, до которого абсолютно никому нет дела. Изучив по глянцевым журналам и в Интернете биографии знаменитых в прошлом толстых людей, она пришла к выводу, что у Демиса Руссоса в качестве компенсации был ангельский голос, у Елены Цыплаковой – талант и волшебная красота, а у Сергея Крылова – удивительное чувство юмора и бездна личного обаяния. На фоне всех этих достоинств лишний вес хоть и выглядел физически безобразно, однако с ним можно было мириться. Тогда как в ее, Женькином, случае вес был единственным выдающимся качеством, которым она могла себя описать.

Когда ее бабушка сердилась на дедушку, она любила говорить:

– Старость хороша тем, что вместе с нею приходит мудрость. Но иногда старость приходит одна.

Вот так и к Женьке лишний вес пришел совершенно один и стал ее единственным наперсником и товарищем. Родители были слишком заняты друг другом, чтобы замечать ее недовольство собой и окружающим миром, в котором одноклассницы порхают на переменках как бабочки, а мальчики обращают на тебя внимание только на уроках физкультуры, когда на время игры в футбол им нужен кто-то очень надежный в защиту. Женька всегда соглашалась вставать у ворот и, когда настроение было особенно паршивым, с удовольствием раскидывала щуплых недоростков, возомнивших себя нападающими, а те бились об нее, как снежинки бьются о стекло в зимний ветреный день.

Быть может, именно поэтому ей легче было найти общий язык со своим отцом, чем с мамой, хотя у других девочек, насколько она знала, было наоборот. Усаживаясь рядом с ним у телевизора во время трансляции футбольного матча, она всегда симпатизировала защитникам, а не нападающим. Форварды красовались перед телекамерами, картинно падали в штрафной площадке, подолгу жаловались арбитру, понимая, что все это время их снимают десятки крупнейших в мире телеканалов, а защитники скромно отходили на свои места, попадая в кадр только в момент столкновения или его повтора, и за это Женька любила их всей душой. Она очень рано поняла, что защита важнее нападения.

В их семейном сражении, которое длилось уже не один год, в атаке играла Женькина мама. Одной из ее первых и самых значительных побед было распределение имен между супругами. Ей по праву досталась полная и официальная форма ее имени – Мария, и никому из ее ближайших родственников, включая родителей и сестер, даже в голову не приходило назвать ее Машей, и уж тем более Машенькой. В то время как ее мужа никто и никогда не называл Вячеславом. Никто, скорее всего, и не помнил, что его так зовут. Для всех, кроме своей дочери, он был просто Тетерин. Про них так и говорили: «Мария с Тетериным не придут», «Мария с Тетериным опять поругались», как будто, выйдя за него замуж, она не только не приняла его фамилию, но по какой-то странной причине даже лишила его собственного имени.

В то злополучное утро Мария за завтраком атаковала Тетерина активнее, чем обычно, а он опускал голову к своей тарелке заметно ниже той невидимой черты, которую давным-давно провела для него Женька. Черта эта тянулась по всей их крошечной квартире, и он двигался по ней, как троллейбус по проводам, поднимая время от времени обе руки над головой, когда уже был не в силах выслушивать упреки жены.

«Интересно, зачем они поженились?» – уныло думала Женька, разглядывая отражение своего круглого лица в чашке с чаем.

– Может, хватит мечтать? – повернулась к ней Мария, как будто почувствовала первые признаки бунта. – Тебе не пора в школу?

Женькина классная руководительница любила ее родителей. Богатые семьи раздражали ее той пренебрежительной легкостью, с которой они отдавали деньги на ремонт, на охрану, на библиотеку и на все остальные зачастую бессмысленные школьные нужды, неустанно изобретаемые директрисой. Бедные, или, как их требовалось называть в учительской, малообеспеченные, злили постоянными придирками и проверками – на что были потрачены их жалкие средства. А Тетериных она считала равными себе интеллигентными людьми, потому что, как все остальные бедные, они явно отдавали последнее, но зато никогда не спрашивали – зачем.



Тетерины действительно были интеллигентной семьей, поэтому далеко не все вопросы их совместного быта подлежали публичному обсуждению, даже если под «публикой» подразумевалось всего два человека. Кое-что, о чем сам Тетерин с удовольствием бы поговорил, оставалось за рамками разговоров. Однако в то злополучное утро разговор на эту важную и щекотливую тему все-таки состоялся.

– Ты что, совсем с дуба рухнул? – пригвоздила его Мария, мгновенно поняв, о чем заикается ее муж и потому успев прогнать Женьку из кухни. – Ты именно сегодня решил об этом поговорить?

Тетерин вздохнул и опустил голову еще ниже.

– Даже с медицинской точки зрения – это неправильно, – негромко сказал он. – Я с тобой сейчас как врач говорю.

Среди множества болезненных и нерешенных между ними вопросов один вот уже несколько месяцев был решен окончательно, изящно и бесповоротно. В любой полноценной семье, которая живет в однокомнатной квартире и в которой ребенок увеличился до размеров и интересов четырнадцатилетнего подростка, неизбежно возникает момент неловкости. Чтобы эту неловкость преодолеть, приходится ловить момент, когда незаметно увеличившийся и, к сожалению, многое понимающий ребенок либо уснет, либо уйдет в школу, либо увлечется чем-нибудь до такой степени, что потеряет всякую связь с реальностью. Можно, конечно, попробовать запереться в ванной, но ребенок ведь не дурак. Интернет в этом смысле давно уже исполнил все необходимые образовательные функции. И кто виноват, что двум образованным интеллигентным людям время от времени примитивно хочется того же, что барсучкам, слонам и лошадкам на канале «Дискавери»?

Приходится вечно что-то придумывать.

Однако Тетерины в этом отношении были в более выигрышной позиции. Им не нужно было ничего придумывать. Секс по инициативе Марии ушел из их повседневного опыта, и у Тетерина появилась возможность испытать чувства великого Гете, который, по старости утратив мужскую силу, безмятежно радовался вновь обретенному покою, сравнивая себя с наездником, спрыгнувшим с дикого скакуна.

Закончив негромкую, но яркую отповедь, Мария вышла из кухни и посмотрела в пунцовое лицо дочери. Разумеется, Женька не собиралась подслушивать своих родителей, но акустическое устройство квартиры общей площадью двадцать восемь квадратных метров настолько нескромно, что даже глухой был бы введен в краску.

Чтобы преодолеть внезапный приступ смущения, Мария захотела сказать дочери что-то важное и даже успела подумать про контрольную, о которой за день до этого говорила ей дочь, но потом почему-то сбилась и строгим голосом сказала совсем другое:

– Женя, надо взять себя в руки. Посмотри – на кого ты похожа. Снова поправилась. Я тебе серьезно говорю – пора остановиться.



Из всех многочисленных родственников своей жены Тетерину легче всего было общаться с ее братом. Димка появился на свет гораздо позже своих сестер и характером походил на самую младшую из них, Томку. Оба они временами раздражали Марию болтливостью, поэтому во время семейных праздников у стариков на Озерной она могла встать и выйти во двор прямо посреди общего разговора. Впрочем, к ее поведению все уже давно привыкли, и веселье не затихало без нее ни на одну минуту.

Тетерину с Димкой, наоборот, было легко. Он всегда с удовольствием пожимал ему руку, улыбался в ответ и нисколько не завидовал его материальному успеху. Легкость и даже, наверное, легкомыслие, с которыми тот занимался своими торговыми делами, безотчетно радовали Тетерина и вселяли надежду на то, что в конечном итоге все будет хорошо, пусть даже необязательно у него самого. Димка вечно носился с какими-то коммерческими идеями, зарабатывал, прогорал, во что-то вкладывался, и Тетерину было приятно следить за этой бурлящей жизнью, хотя, как интеллигентный человек, он иногда корил себя за то, что симпатизирует, в общем-то, обыкновенному торгашу.

В глубине души он стеснялся этой симпатии, а в моменты душевного подъема и в первые несколько дней после зарплаты стеснялся и своих мыслей о жизненном успехе. В Москве, насколько он знал, интеллигенция уже давно не чуралась бизнеса, и деловая хватка считалась там скорее достоинством приличного человека, но здесь, в глубокой провинции, интеллигенты по-прежнему носили круглый год одни и те же старые джинсы, перетягивали сломанные очки изолентой, пили плохую водку и сильно беспокоились о вечном.

– Не все, знаете ли, Чеховым теперь увлекаются, – вздыхала соседка Тетерина, бывшая учительница начальных классов, когда встречала его у лифта с потрепанной книжкой в руке. – А с другой стороны, денег в кармане от Антона Павловича не прибавится.

Насчет денег Тетерин был с ней согласен. Денег Чехов не приносил. После пятнадцати лет врачебной практики Тетерин уже наверняка знал, что в современной России нельзя жить на зарплату, но как на нее не жить, ему было неизвестно. Носителем откровения был веселый и беззаботный Димка. Чехова он никогда не читал, поэтому знал, как жить не на зарплату.

В то утро, когда Мария запретила Женьке толстеть, Димка примчался к Тетерину в поликлинику. Он должен был ехать в аэропорт, встречать свою третью сестру Валентину, но вместо этого, рискуя опоздать к рейсу, сидел в кабинете у Тетерина. Тот слушал его вполуха, занятый страшным сумбуром в своей голове, а Димка напористо говорил ему что-то чрезвычайно важное про жилищный вопрос, кредиты, откаты, про огромную партию компьютеров и почему-то Китай.

Все это было до такой степени дико, непонятно и неинтересно Тетерину, что даже если бы он захотел в это вникнуть, ему потребовались бы нечеловеческие усилия. Теперь же, когда он мучительно разрывался между чувством стыда перед своей женой и чувством вины перед своей дочерью, Димкины разговоры о бизнесе были далеки от него как никогда раньше. Он рассеянно пролистывал принесенные медсестрой карточки пациентов, кивал Димкиным словам, а сам снова и снова переживал затеянный им с утра бесполезный и совершенно неловкий разговор о сексе. Чувствуя, что краснеет, он тер пальцами лоб, старался прикрыть лицо, и перед ним тут же возникала склоненная голова дочери, которая осталась сидеть на диване в какой-то неожиданно покорной и беззащитной позе, а он даже не попытался приободрить ее перед уходом.

Тетерину вдруг неудержимо захотелось встать и немедленно вернуться домой, чтобы сказать Женьке, что он ее любит, но потом он вспомнил, что она в школе, что у нее контрольная и что перед Димкой будет неловко, и он взял себя в руки, разобрав, наконец, фамилию «Приходько» на потрепанной карточке. До этого фамилия расплывалась, ускользала, как будто издевалась над ним, но теперь полностью проявилась, и он поднял взгляд на Димку.

– Ты в аэропорт опоздаешь.

– Да ладно тебе, – махнул рукой тот. – Еще целый час. Ты лучше скажи – согласен или нет?

– На что? – Тетерин снова потер лоб рукой.

– Ты что, не слушал? – в голосе Димки зазвучала обида.

– Нет, почему… Я слушал… Компьютеры в Китае… Фонд помощи малому бизнесу…

– Ну? – Димка нетерпеливо хотел от Тетерина согласия на что-то, чего тот не понимал.

– Ты знаешь… Поговори сначала с Марией… Такие вопросы я не решаю…

Дверь за спиной у Димки открылась, и в кабинет заглянула сердитая старушка.

– Прием сегодня начнется? – строго спросила она. – У меня на девять часов талончик.

– А ну, дайте, пожалуйста, посмотреть, – решительно сказал Димка, поднимаясь из-за стола и подходя к двери.

Старушка послушно протянула ему клочок бумаги, косясь на Тетерина. Димка покачал головой.

– У вас печать неразборчива. Сходите в регистратуру, пусть поставят еще раз.

Не дав ей возможности возразить, он закрыл дверь, оперся на нее спиной и скрестил на груди руки.

– Не смотри на меня так, – невесело улыбнулся Тетерин. – Если честно, я совершенно не понял, что ты предлагал. Извини.

– Понятно, – усмехнулся Димка. – Ладно, сделаем так: я сейчас встречу Валентину с семьей и отвезу их на Озерную… Мария, кстати, уже уехала?

Тетерин кивнул.

– Хорошо. Значит, я там с ней об этом поговорю. Ты пойми, такой шанс выпадает нечасто…

Тетерин, как будто защищаясь, поднял над головой обе руки, и Димка засмеялся.

– Все с вами понятно, господин доктор. Витаете в облаках. Ладно, вечером увидимся у стариков.

Он крепко пожал Тетерину руку и стремительно вышел из кабинета. Несколько мгновений Тетерин сидел неподвижно, словно ожидая, что Димка сейчас вернется и весело продолжит наседать на него, однако дверь оставалась закрытой.

Аккуратно сложив карточки на углу стола, Тетерин встал, чтобы пригласить первого пациента, но в этот момент дверь все-таки распахнулась, и на пороге застыла побледневшая от чего-то, взволнованная медсестра.

– Что такое? – настороженно спросил Тетерин, заранее уже ощутив нестерпимый холод под ложечкой, как будто все это время только и ждал, что она вот так придет, распахнет дверь и замрет на пороге, не в силах сказать ему что-то страшное.

– Там… вашу дочь привезли на «Скорой»…

Глава 2

К родителям на Озерную Мария приехала в состоянии крайнего раздражения. Выйдя из автобуса, она стремительно пошла по старому разбитому тротуару в сторону их дома, однако уже через несколько метров начала замедлять шаг и, наконец, остановилась. Ей надо было взять себя в руки. Ей надо было разобраться, разложить по полочкам, найти причину того, отчего ей хотелось разорвать в клочки первого встречного.

Мария перешла пыльную улицу, села на старенькую, давно не крашенную скамейку и закурила.

Во всем виноват был, конечно, Тетерин. Его глупые намеки на секс, его беспомощные притязания бесили Марию до такой степени, что, вспомнив теперь о них, она даже сломала сигарету, и пришлось лезть в сумочку за второй. Проезжающий в дорогом джипе толстяк подмигнул ей, и это почему-то рассердило ее еще больше.

На втором месте после Тетерина шла Женька. Мария никак не могла понять, почему, зная о своих проблемах, осознавая свой внешний вид и от всей души желая избавиться от лишнего веса, ее дочь тем не менее жрет по ночам. Сама Мария ела лишь столько, сколько было необходимо для поддержания в ней жизненных сил и бесконечных запасов раздражения.

Третьей причиной, которая привела Марию в привычное состояние легкого бешенства, было давно канувшее в Лету правительство Ельцина, а конкретно – Анатолий Чубайс. В том самом дурацком 1994 году, когда родилась Женька, руководивший приватизацией и занимавший пост главы Госкомимущества Чубайс всенародно заявил, что придуманный им ваучер равен по стоимости двум автомобилям «Волга». Это звучало здорово. Получалось, что одна только Женька, будучи совсем еще бесполезным и бессмысленным существом, уже принесла в дом как минимум две машины. И это не считая тех четырех автомобилей, которые полагались им на ваучеры Тетерина и Марии. То есть жизнь складывалась как нельзя лучше.

Однако с приватизацией что-то пошло не так. То ли подвели ваучеры, то ли «Волги», то ли Чубайс. Мария смогла обменять Женькин ваучер лишь на две бутылки водки, чтобы расплатиться с сантехником, и мизерность этой сделки она по каким-то своим тайным и странным причинам тоже переносила на Женьку.

Гораздо позже, уже после рокировки Путин – Медведев, она прочитала в Интернете, что в том же 1994 году в Нижегородской, например, области один ваучер можно было обменять на две тысячи акций РАО «Газпром», которые в 2008 году стоили уже около семисот тысяч рублей. Известие радости не прибавило.

Впрочем, во всей этой истории больше всего ее напрягали не мифические семьсот тысяч, а то, что, несмотря на твердые обещания Чубайса, она была вынуждена добираться до живущих за городом родителей не на своей личной «Волге», а на рейсовом автобусе – вместе с какими-то бабками, их беспокойными внуками и сонным пьяницей, который уселся рядом, сопел и всю дорогу наваливался ей на плечо.

Было еще одно неловкое обстоятельство, связанное с приездом ее сестры, но об этом Мария не хотела сейчас думать. То, что произошло между ними пятнадцать лет назад и что вынудило ее младшую сестру Валентину не просто уехать, а даже скорее бежать из родного города, лежало у Марии на сердце тревожным чувством вины – чувством, признавать которое за собой она не привыкла.

Докурив сигарету почти до фильтра, она небрежно уронила окурок себе под ноги, встала со скамейки, поправила свои роскошные волосы и направилась к дому родителей.



Димка Седов сестру Валю почти не помнил. Когда ему было всего двенадцать, она буквально за одни сутки выскочила замуж и уехала скитаться по военным городкам и гарнизонам. В силу возраста он тогда не очень понял причин ее поспешного бегства, тем более что в семье об этом до поры до времени старались не говорить.

Выйдя от удрученного как всегда чем-то Тетерина, Димка помчался в аэропорт. Он понимал, что уже опаздывает к рейсу, но тем не менее заехал на рынок и купил огромный букет. Однако мысли его вращались не вокруг Валентины и ее долгожданного приезда. Он думал о Марии. Вернее, о том, как построить свой разговор с ней сегодня вечером на Озерной.

Димка немного боялся своей старшей сестры. Несмотря на то что в семье он был всеобщим любимцем и многое ему позволялось, в сложных вопросах он старался избегать Марии. Именно поэтому со своей новой и, как ему казалось, гениальной идеей он обратился сначала к Тетерину, хотя и предполагал, что тот не только не возьмет на себя ответственности решить такой серьезный финансовый вопрос, но даже не рискнет стать ему в этом деле союзником.

Сложность его новой затеи состояла в том, что все свои предыдущие операции он проворачивал сам, рискуя только собственными активами, тогда как сейчас ему предстояло убедить всю свою многочисленную семью в необходимости и целесообразности участия в крайне рискованном предприятии. Впрочем, самому Димке новая комбинация казалась вполне надежной.

Его бывший одноклассник и лучший друг Витька Гробман, работавший в областной администрации, сообщил ему под строжайшим секретом, что вскоре будет объявлен тендер на поставку новых компьютеров для всех городских и районных школ. Димка немедленно связался со своими партнерами в Китае, и те нашли для него огромную партию компьютеров по низкой цене. Несмотря на то что денег на такую закупку у него не имелось, он все же подал заявку на тендер. За небольшой, но вполне приятный процент Витька посодействовал ему на своем уровне, и конкурс был выигран.

Таким образом, на руках у Димки был договор государственного заказа, в Китае его ожидал готовый к отправке товар, но в этой цепочке не хватало главного. Не хватало энергии, которая должна была запустить в действие весь этот механизм. У Димки не было денег.



К дочери Тетерина пустили не сразу. Минут двадцать он неприкаянно слонялся по длинному, полутемному коридору, погибая от ужаса. В какой-то момент ему показалось, что он задыхается – как бывает во сне, посреди ночи, когда ты вдруг вскакиваешь с постели, хватаясь рукой за горло, или в детстве, когда падаешь на спину с большой высоты, и никак не вдохнуть, сколько ни старайся. Тетерин задержал дыхание и в панике начал прислушиваться к себе, одновременно думая о том, что он, может быть, сейчас умрет, и о том, что надо ли ему жить дальше, если Женьки не станет.

Все прежние страхи, которые мучили Тетерина, пока она была маленькой, снова вдруг ожили и набросились на него. Томительные минуты ожидания, когда она задерживалась вечером во дворе, паническая боязнь инфекций, травм, бешеных собак, маньяков, открытых канализационных люков, пьяных водителей, водоемов, качелей, безликие опасности, у которых даже нет имени, – все это восстало против него и передавило ему горло.

Тетерин присел на обтянутую дерматином кушетку, но в этот момент большая белая дверь рядом с ним распахнулась, и в коридор вывезли Женьку. Тетерин вскочил на ноги, мгновенно забыв про то, что он разучился дышать, и быстро пошел следом за каталкой. Он вглядывался в Женькино безжизненное лицо, в темные круги у нее под глазами, а шедший рядом с ним бывший однокурсник Петя Смирницкий, который работал в реанимации, пытался успокоить его:

– В общем, сейчас все в порядке, – говорил он. – Пара ушибов, шишка на голове. Судя по содержимому желудка, она успела выпить около десяти таблеток феназепама и около двухсот грамм водки.

Тетерин с трудом понимал Смирницкого. В длинном списке его родительских ужасов ни водки, ни транквилизаторов пока еще не было.

– Зачем? – недоуменно спросил он.

– Попытка суицида, – понижая голос, ответил Петя.

– Понятно, – автоматически произнес Тетерин, хотя все это ему было совершенно дико и непонятно.

– У нас таких, как она, – продолжал Смирницкий, – на втором этаже пять человек лежит. Возраст, сам понимаешь.

До Тетерина наконец дошло.

– Самоубийство, что ли? – удивленно спросил он и даже остановился.

– Ты не беспокойся, – мягким голосом сказал Петя. – Я ей пищевое отравление записал. Так что на учет в психиатрии ставить не будут.

Каталка с Женькой тем временем скрылась за поворотом. Смирницкий молча пожал Тетерину локоть и открыл дверь в ординаторскую. На пороге он обернулся и снова посмотрел на своего коллегу, который столбом стоял посреди коридора.

– Можешь к ней заглянуть, – сказал он. – Только ненадолго.

Тетерин еще несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь в ординаторскую, затем оперся спиной на стену и сполз по ней, оставшись сидеть на корточках.

Через минуту к нему осторожно подошла его медсестра Танечка. Она была давно и безнадежно влюблена в него, поэтому постоянно проявляла трогательную, навязчивую и слегка утомительную заботу.

Танечка держала старенький плащ и потертый портфель Тетерина. Постояв рядом с ним, она тоже опустилась на корточки.

– Я сегодня прием отменила, – негромко сказала она. – Всех больных на завтра перенесла.

– Хорошо, – не глядя на нее, кивнул Тетерин.

– А что с вашей дочерью? – робко спросила Танечка.

Тетерин посмотрел на нее, резким движением взъерошил у себя на голове волосы, потом, наконец, встал и забрал свои вещи.

– Пищевое отравление. Ничего страшного…

Входя к Женьке в палату, он придержал рукой заскрипевшую дверь, но от сквозняка она все же стукнула, и он испуганно замер. На подоконнике сидела девочка лет десяти, которая играла во что-то на мобильном телефоне. Увидев вошедшего врача, она спрыгнула на пол, однако Тетерин не обратил на нее внимания, и она тут же залезла обратно. Настороженно последив еще немного за странным доктором, она снова углубилась в свою игру. Женька лежала на кровати. Глаза ее были закрыты.

Тетерин взял стул и сел на него рядом с дочерью, неловко положив портфель и плащ себе на колени. Несмотря на то что он был у себя в больнице, то есть на абсолютно знакомой ему, своей территории, он сидел так, как сидят на вокзале в чужом городе, ожидая поезд, который сильно задерживается.

Наконец Женька открыла глаза. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, не решаясь заговорить, а потом она с трудом улыбнулась.

– Привет, – сказала Женька.

– Привет, – глухо ответил Тетерин.

– Ну как? – спросила она.

– Нормально, – сказал он.

Женька болезненно сморщилась и сглотнула слюну. Тетерин нервно привстал.

– Больно?

– Нормально, – ответила она.

Они опять замолчали, и Женька посмотрела на отцовский плащ.

– Сколько ты его уже носишь?

– Что?

Он не понял вопроса дочери.

– Плащик. Я его помню с первого класса.

Тетерин погладил выцветшую ткань рукой.

– Да… Старый уже.

Женька опять улыбнулась. Видно было, что ей это далось нелегко.

– Нет, – сказала она. – Ты молодой.

– Я говорю, плащ старый, – поторопился объяснить он. – Да и я, в общем, тоже…

– Другой купи.

Тетерин вздохнул:

– Дорого.

Женька отвернулась к окну и, закрывая глаза, негромко сказала:

– Вот так всегда.

В наступившей тишине назойливо проступили неприятные звуки телефонной игры, в которую, высунув от усердия розовый язычок, играла девочка на подоконнике. В телефоне у нее что-то пиликало, квакало и время от времени раздавался скрипучий механический смех. Тетерину показалось, что электронные монстры, веселившиеся у девочки в телефоне, издеваются именно над ним.

Неожиданно Женька снова открыла глаза и повернулась к отцу.

– Ты маме звонил?

Тетерин замялся.

– Нет еще… Как-то в голову не пришло…

Женька невесело усмехнулась:

– Да, прикольные вы у меня родители.



В доме на Озерной тем временем кипели приготовления к приезду долгожданных гостей. Погода стояла чудесная, поэтому стол решено было накрыть прямо во дворе.

Старики уже давно жили одни. Стульев на всех, кто должен был собраться сегодня за этим столом, не хватало, и мужчины на скорую руку сколачивали большую скамейку. Женщины во главе с бабушкой Галиной Семеновной лепили на веранде пельмени. И только одна Мария не принимала никакого участия ни в женских, ни в мужских занятиях. Она стояла на крыльце в дверном проеме, лениво курила, прислушиваясь к разговорам матери и сестры у себя за спиной и глядя на своего отца, который совсем не изменился за последние годы.

Иван Александрович действительно выглядел подтянуто, свежо и по-боевому. Несмотря на свои семьдесят лет и на то, что у него иногда пошаливало сердце, он старался держать марку, и в разговоре с незнакомыми людьми мог даже прихвастнуть, что ему восемьдесят, а чтобы уже совсем удивить собеседника, выкатывал свой старенький велосипед и гордо ехал по пыльной улице, позвякивая сверкающим на солнце звонком. Галина Семеновна, счастливо прожившая с ним более сорока лет, не любила этой его черты, обвиняла его в позерстве и предупреждала, что если он когда-нибудь свалится, то в больницу она к нему ходить не будет. Однако Иван Александрович всю свою жизнь был кадровым офицером, и не покрасоваться, когда выпадал случай, он не мог. Правда, в последнее время его стала подводить память.

– Батя, ты куда молоток утащил? – спросил старика Томкин муж.

– Я? – Иван Александрович беспомощно поморгал. – Так это… Он же здесь был… Степа, может, его Юрка унес?

Степан Дедюхин повернулся к своему сыну, который пилил ножовкой длинную доску.

– Юрка! Сходи молоток поищи.

Хорошо сложенный, крепкий для своих семнадцати лет Юрка выпрямился и посмотрел на отца.

– Он с ним в дом заходил только что.

– Ну, так иди принеси, – буркнул Степан.

Юрка положил ножовку на стол и направился к дому. Войдя на веранду, где его семилетняя сестра Катя активно мешала бабушке и маме лепить пельмени, он вынул из холодильника бидончик с квасом, сделал несколько жадных глотков и заметил молоток на полке с посудой.

– Нашел куда затолкать, – проворчала Галина Семеновна, краем глаза следя за внуком, который снял с полки молоток. – Еще хорохорится…

– Ты мою футболку не видела? – спросил Юрка у матери.

Томка потерла тыльной стороной ладони свой нос, смешно пыхнула, стараясь сдуть с него муку, и подбородком указала сыну на вешалку.

– Вон там она, под отцовской курткой.

Когда Юрка вышел, Мария повернулась к сестре. Она почувствовала хороший момент, чтобы сгладить неловкость, которую она, несмотря на свой характер, все-таки испытывала из-за того, что не участвовала в общих семейных хлопотах.

– Юрка у тебя такой симпатичный стал, – сказала Мария. – Вырос, прямо и не узнать.

– Да в спортзале все время пропадает, – стараясь говорить небрежно, ответила Томка. – Вот и накачался.

Она старалась не показать, насколько слова сестры были ей приятны, но Мария поняла, что со своим комплиментом попала в точку.

– А Женьку ты почему с собой не взяла? – спросила Томка.

– Чтобы вы ее тут опять закормили? – голос Марии стал строже. – На целую роту ведь пельменей налепите, я вас знаю.

– Кушать надо, – вмешалась Галина Семеновна.

– Ну да, – усмехнулась Мария, брезгливо раздавливая окурок в пепельнице. – А потом ни в одно платье не влезешь.

Томка, которая в отличие от своей сестры носила отнюдь не сорок четвертые размеры, слегка нахмурилась, приняв ее слова на свой счет. Правда, в следующую секунду она вспомнила о том, что Степан, искренне любивший ее формы, запретил ей худеть, и о том, что у Марии с Тетериным давно все разладилось, в том числе – в плане секса. Легкая тень исчезла с ее лица, Томка склонилась к перепачканной в муке дочери и звонко чмокнула ее прямо в макушку.

– Тебе-то чего бояться? – сказала она Марии. – Ты со своим характером все равно не поправишься. Язва – она и есть язва. Так что ешь сколько влезет.

Работа во дворе подходила к концу. Юрка натянул свою черную футболку и пошел к умывальнику.

– Ты куда собрался? – спросил сына Степан, глядя, как тщательно тот намыливает руки.

– Мне в город надо, – ответил Юрка. – У меня сегодня сбор.

– А что, Валю не дождешься? – спросил Юрку Иван Александрович.

– Я потом, дед. Успею еще.

– Успеет он, – хмыкнул Степан. – Ты бы лучше деду рассказал, чем вы там занимаетесь.

Юрка перестал звенеть умывальником и угрюмо посмотрел на отца.

– Кто-то ведь должен это делать.

– А чем вы там занимаетесь? – спросил Иван Александрович. – Что у вас за организация?

– Иди-ка сюда, – махнул Степан рукой сыну.

Юрка, нехотя, подошел к отцу, и тот указал Ивану Александровичу на две буквы «ЧГ», которые белели на рукаве Юркиной футболки.

– Вот это, батя, думаешь, чего значит?

– Ну, не знаю, – задумчиво протянул Иван Александрович. – Может быть, «член… государства»?

– На фига государству член? – сказал Степан и повернулся к Юрке. – Скажи ему.

– Может, хватит уже?

Юрка насупился и смотрел себе под ноги.

– Да нет, ты скажи, – настаивал Степан. – Деду приятно будет узнать, чем его внук занимается. Он же замполитом служил.

– «Чистый Город», – буркнул Юрка.

Иван Александрович сел на готовую уже скамейку, вынул из кармана брюк мятую пачку «Беломора» и закурил.

– Экологией, что ли, занимаетесь? – спросил он Юрку.

– Ага, мусор убирают, – усмехнулся Степан. – Санитары городских улиц.

– Слушай, кончай, а? – негромко сказал Юрка.

– А чего? Хорошее дело, – вздохнул дед, выпуская облачко дыма.

– Короче, пошел я, – Юрка повернулся и быстро направился к калитке.

– Смотри, оторвут когда-нибудь башку, – крикнул ему в спину Степан. – Доиграешься.

Юрка, не оборачиваясь, скрипнул калиткой и исчез.

– А за что оторвут? – удивился Иван Александрович. – Правильное дело ребята затеяли. Мы раньше тоже на субботники ходили.

– У них там другие субботники, батя, – уже безо всякой иронии ответил Степан. – Ладно, давай лучше стол раздвинем.

Мария продолжала наблюдать за ними с веранды, а Галина Семеновна, раскатывая тесто, краем глаза поглядывала на нее. Она начала волноваться еще неделю назад, когда позвонила Валя и сообщила о своем приезде. Мало того что домой возвращалась младшая дочь, которую Галина Семеновна последние пятнадцать лет знала только по фотографиям, непонятно было – сумеют ли ее дочери забыть то, что произошло между ними, сумеет ли Валя простить Марию, и сможет ли та повести себя так, чтобы снова не обидеть сестру.

Галина Семеновна не заметила, как прекратила раскатывать тесто и замерла над ним, опираясь на скалку.

– Мам, ты чего? – спросила Томка.

– Да… что-то задумалась, – вздрогнула Галина Семеновна, и в эту минуту у Марии зазвонил телефон.

– Да? – сказала она, вынув мобильник. – Что?

Лицо ее изменилось. Привычное выражение легкой брезгливости покинуло его, и она вдруг побледнела.

– Сейчас приеду.

Мария убрала телефон в карман и, уже совершенно не контролируя своих движений, протянула руку к большому блюду, на котором лежали куски рыбного пирога. Взяв один из них, она секунду постояла неподвижно, а затем начала жадно есть.

Глава 3

Валя со своим мужем Муродали Мирзоевым и дочерью Гулбахор стояла в центре зала прилетов. Димка сильно опаздывал.

– Может, сами доедем? – предложил Муродали.

Город был ему хорошо знаком. Пятнадцать лет назад он окончил здесь военное училище.

– А вещи? – Валя беспомощно посмотрела на целую груду чемоданов, баулов, коробок и сумок.

– Грузовик найду, – решительно ответил Муродали.

Он вообще был человеком, мало сомневающимся в своих действиях. Боевой опыт, отношения с подчиненными, привычка отдавать приказы и принимать на себя ответственность за чужие жизни сделали из него хорошего командира. Впрочем, это не отменяло в нем и других черт. Муродали был замечательным мужем и отцом.

Пятнадцать лет назад он покорил Валю буквально за одну ночь, когда она совершенно случайно оказалась на выпускном балу в его военном училище. Новоиспеченные лейтенанты разъехались по своим гарнизонам поодиночке, а он увозил с собой молодую, грустную, но красивую жену. В ту ночь Валя не смогла противостоять его веселому натиску и согласилась пойти с ним в ЗАГС после того, как он, уже под самое утро, прочитал ей четверостишие Омара Хайяма на фарси. Помимо этих четырех строк наизусть он больше ничего не знал, но зато ловко умел пользоваться ими в нужный момент.

– Давай еще подождем, – сказала Валя. – А то уедем, а Димка будет нас тут искать.

– Хорошо, – согласился Муродали. – Десять минут.

Но десять минут ждать не пришлось. Уже через несколько мгновений дверь аэропорта распахнулась, и в зал ожидания влетел растрепанный Димка с огромным букетом в руках.

– Сестренка! – закричал он, бросаясь к Вале.

После объятий и поцелуев он присел на корточки и улыбнулся Гулбахор.

– А это у нас кто?

– Я – Гуля, – ответила девочка.

– Поехали, я тебе бабушку с дедушкой покажу.

Димка выпрямился и посмотрел на чемоданы.

– Ничего себе, – даже присвистнул он. – Вы что, на целый год приехали?

Привыкший балагурить по любому поводу Димка хотел таким образом пошутить, однако Муродали даже не улыбнулся.

– Мы насовсем, – просто сказал он.

– Как насовсем? – оторопел Димка. – У вас же там дом, хозяйство…

– Все продали, – пожал плечами Муродали. – Решили тут где-нибудь обосноваться.



После утренней неудачи с Тетериным, который совершенно не понял или не хотел понять сути Димкиного предложения, основной надеждой для Димки оставалась Мария. Он хоть и боялся затевать с ней разговор на подобную тему, но все же рассчитывал на деловую жилку своей сестры и на то, что она была очень недовольна своим нынешним положением. А значит, перемены, которые должны были произойти в ее жизни в случае успеха Димкиного предприятия, могли заинтересовать ее.

Однако теперь волею обстоятельств рядом с ним оказался человек, у которого было то, в чем Димка крайне нуждался, и он не стал откладывать важный для него разговор до встречи с Марией. Сумев не заговорить про деньги в те десять минут, пока они переносили вещи из аэропорта в его внедорожник, Димка спросил о них, как только выехал на трассу.

– Слушай, Муродали, так ты говоришь – вы там все продали?

– Ну да. Сначала хотели к моим родным двинуть, да там тоже разруха полная. Работы никакой нет. А в армию я уже не хочу. Навоевался.

– А жить где планируете? – спросил Димка небрежным тоном.

– Что-нибудь купим, – пожал плечами Муродали. – На однокомнатную у меня есть.

– Да зачем тебе однокомнатная? У вас вон дочка растет, – Димка поймал в зеркальце взгляд Вали и подмигнул ей. – Вам как минимум двухкомнатная нужна.

Муродали усмехнулся:

– Да я бы и от пятикомнатной не отказался, только денег у меня на однокомнатную. Или русский язык не понимаешь?

Димка засмеялся.

– Строгий ты, товарищ командир. Но я, например, знаю, как тебе заработать даже на трехкомнатную.

Муродали помолчал, разглядывая пролетавшие за окном деревья, потом повернулся к Димке и спросил:

– Как?



Когда Димкин автомобиль подъехал к родительскому дому, Валя находилась уже в таком состоянии, при котором связь с реальностью становится едва уловимой. Лихорадочные сборы в Тирасполе, долгий перелет, предстоящая встреча с родными, и отдельно – предстоящая встреча с Тетериным и Марией, – всего этого уже хватило бы с избытком, чтобы потерять самообладание. Однако теперь добавилось еще и новое обстоятельство – Муродали неожиданно быстро согласился на Димкино предложение, и Валя, которая не могла возразить мужу при постороннем мужчине, несмотря даже на то, что этот мужчина был ее брат, пыталась хоть как-то взять себя в руки, чтобы смириться, пусть даже с временной, утратой практически всех нажитых средств.

Впрочем, едва она увидела выбежавшую из калитки Галину Семеновну, которая вдруг запнулась и, чтобы не упасть, на бегу схватилась рукой за штакетник, все эти соображения стали неважными. Валя по-детски всхлипнула, прикрыла рот ладонью, а потом начала дергать ручку и толкать дверь, которая все никак не открывалась.

– Да ты вниз ее, вниз! – смеялся Димка, оборачиваясь к сестре, до глубины души тронутый ее внезапным волнением.

Дверца, наконец, распахнулась, Валя выпрыгнула из машины и побежала навстречу матери…

После того как первые восторги улеглись и все уже немного привыкли к тому, что приехала Валя и что у нее теперь вот такая маленькая симпатичная таджикская дочь, Димка подловил Томку на кухне, где она торопливо резала колбасу.

– Слушай, а где Мария? – спросил он сестру.

– Да не знаю, – пожала плечами Томка. – Тетерин ей позвонил, она куда-то умчалась. Перед Валькой так неудобно. Еще подумает, что из-за нее.

Застолье продолжалось долго. Муродали быстро нашел общий язык со Степаном. Катя и Гулбахор не отходили от дедушки, который на обыкновенной расческе с бумажкой дудел для них «Подмосковные вечера». Томка ему подпевала, а Галина Семеновна шепталась о чем-то с Валей, не выпуская ее ладони из своих рук. Димка время от времени пробовал заговорить о своем деле со Степаном, но тот был занят и только отмахивался от шурина, расплескивая при этом водку.

Под общий смех Степан рассказывал байки из жизни дальнобойщиков, Томка шипела на него, когда рассказы становились рискованными, потом подкидывали детей, потом дети подкидывали кукол, потом все пели, потом Степан танцевал, и, наконец, все перебрались со двора в дом.

Когда начали укладываться, Степан вышел на крыльцо покурить, и Димка тут же воспользовался моментом.

– Слушай, у меня тут тема одна возникла, – сказал он, торопливо протягивая Степану зажигалку. – Можно больших денег по-быстрому нарубить.

– А что за тема? – покосился на Димку Степан.

– Ты Витьку Гробмана помнишь? На рыбалку с нами в прошлом году ездил.

– Это который с портфелем? Дурачок такой?

– Ну да, он в областной администрации работает. Так вот, они объявили тендер на покупку компьютеров для всех городских и районных школ.

– Ну?

– Ты прикинь – две тысячи компьютеров. Две тысячи!

Степан безразлично кивнул:

– Классно.

– А в Китае, – воодушевлялся Димка, – у меня есть человек, который всю эту партию может поставить по триста баксов. Ты прикинь, сколько можно наварить! Администрация заберет у нас эти компьютеры по восемьсот. Пятьсот баксов с каждой машины! Умножай на две тысячи… И вся загвоздка только в том, что мне нужна крупная сумма для покупки.

– Ну?

– Что ну? – удивился Димка.

– Где взять-то?

– Так о чем я и говорю, – натянуто засмеялся Димка. – Нужно заложить наши квартиры. Вот я свою, например, заложил.

Степан даже уронил сигарету.

– Ты что, серьезно, что ли?

– Ну, конечно, – заторопился Димка. – Все просто!

– Ну, ты, Дима, дура-а-ак, – протянул Степан, качая большой и тяжелой головой.

При этих словах Димка стал крайне серьезным, даже немного торжественным.

– Степа, – сказал он. – Вот если подпишешься, то через месяц превратишь свою двушку в четырехкомнатную квартиру.

И руками он сделал жест, который делает фокусник, когда вынимает кролика из шляпы.

– Зашибись, – одобрительно улыбнулся Степан. – Только я не подпишусь. Я за свою квартиру горбатился десять лет.

Но Димка не сдавался:

– Да это месяц всего. Это как кредит. Ты мне даешь кредит – и риска никакого. Я и без тебя могу, но всю партию не осилю. А если брать все целиком – выходит намного дешевле. Я на днях уже лечу, но ты мне можешь деньги прямо в Китай перевести.

– В Китай? – усмехнулся Степан.

– Ну да, – с надеждой сказал Димка.

Степан посмотрел на темное небо, глубоко вздохнул и хлопнул Димку по плечу.

– Короче, свободен.

– Да погоди ты, – засуетился Димка. – Я уже с Валькиным мужем об этом поговорил.

– Ну и чего?

– Он согласился.

– Значит, оба свободны, – Степан широко улыбнулся и шагнул с крыльца на веранду, где Галина Семеновна уже заканчивала мыть посуду.



Тетерин сидел в коридоре недалеко от Женькиной палаты, неподвижно уставившись на носки своих пыльных ботинок. Когда из-за поворота показалась Мария, он встал с кушетки и сделал шаг ей навстречу, однако она даже не взглянула на него. Стремительно пройдя мимо, Мария открыла дверь в палату, но Тетерин успел остановить ее.

– Она уже спит. С ней все в порядке.

Не обернувшись на его слова, Мария все же заглянула внутрь, посмотрела на спящую дочь, а потом вернулась в коридор.

– Ты почему мне сразу не позвонил? – едва сдерживая гнев, сказала она.

– Да я как-то… растерялся, – замямлил Тетерин. – Совсем забыл.

– Растерялся он.

Мария вынула сигарету и нервно закурила.

– Здесь нельзя… – попытался остановить ее Тетерин.

– А мне плевать! – сорвалась Мария. – Плевать я хотела, что у вас тут можно, а что нельзя. У меня чуть дочь не погибла! Ты мне еще будешь указывать.

На глазах у нее появились слезы.

В этот момент дверь в палату бесшумно открылась, и на пороге как привидение возникла Женька в длинной ночной рубашке. Покачнувшись, она схватилась рукой за дверь, и Мария бросилась к дочери. Она хотела обнять Женьку, прижать ее к себе, но зажженная сигарета мешала ей, и тогда она властно посмотрела на мужа. Тетерин подошел к ним, послушно забрал сигарету и, не зная, что с нею делать, растерянно посмотрел по сторонам.

Через полчаса они вышли из больницы. Говорить им было не о чем. Тетерин прислушивался к стуку каблуков своей жены, а она старалась не коснуться случайно его плаща, который он нес, перекинув через руку. От этого ей приходилось время от времени делать шаг в сторону, но Тетерин ее маневров не замечал.

– Ну что, на Озерную поедем? – наконец спросил он.

– По Вале своей соскучился?

– Слушай, ты можешь хотя бы сейчас не язвить?

Мария ничего не ответила. Слова Тетерина вызвали у нее в памяти утренний разговор с Томкой, и она опять разозлилась.

«Чего они все прицепились? Какой хочу – такой и буду!»

– Она сказала тебе – почему? – спросила Мария.

– Из-за нас. Услышала, как ты утром сказала, что мы зря завели ребенка. Обиделась на это слово. Завели, говорит, как хомячка.

– А я тебе сто раз говорила – не надо выяснять отношения дома. Мы живем в однокомнатной квартире.

– Да что ты все сводишь к этой квартире! – от возмущения Тетерин даже остановился.

Мария повернулась к нему с презрительной улыбкой.

– Потому что я на нее заработала, а не ты.

Тетерин хотел ей что-то ответить, но неопровержимость ее аргумента, а главное, то, что на квартиру заработала она – женщина, а не он – мужчина, заставило его сникнуть и молча последовать за ней.

Где-то впереди за деревьями мелькнули фары приближающегося автомобиля, и Мария прямо по газону шагнула к проезжей части. Подняв руку, она дождалась, когда автомобиль остановится, и склонилась к окошку.

– На улицу Свердлова за пятьдесят рублей.

– Поехали, – ответил водитель, и Мария открыла заднюю дверь.

Тетерин двинулся следом, но Мария захлопнула дверцу прямо у него перед носом, зажав его плащ.

Автомобиль тронулся с места, а Тетерин остался стоять на газоне, глядя на то, как его плащ волочится по лужам, оставшимся после вечернего дождя, и, наконец, исчезает за светофором.



Перед отъездом с Озерной, когда Дедюхины и Мирзоевы уже легли спать, Димка вынул из портмоне стодолларовую купюру.

– Вот, мам, возьми, – сказал он Галине Семеновне. – Гостинчик в кармане завалялся.

Галина Семеновна поцеловала Димку и положила деньги на стол. Она помнила, что купюру надо прибрать, потому что дед в последнее время взял моду прятать свободно лежащие деньги, а потом забывать, куда положил, но отвлеклась на пирожки, которые собирала для Димки. Пока выходила зачем-то во двор, Иван Александрович заглянул на веранду, и когда Галина Семеновна вернулась – денег на столе уже не было.

– Дима, ты не видел, куда старый пошел? – обеспокоенно спросила она.

– На чердак, кажется, поднялся.

– Ты иди-ка за ним, а то спрячет куда-нибудь твои деньги, потом днем с огнем не найдем.

Димка быстро поднялся на чердак и увидел отца, который уже приподнял половицу, чтобы спрятать под нее сто баксов. Заметив Димку, он замер, а потом протянул ему купюру.

– Большие деньги, Митя, – сказал Иван Александрович. – Надо прибрать. Здесь место хорошее. Я тут не забуду.

Димка опустился на пол рядом с отцом, прижал его голову к своей груди, и секунду эти двое сидели неподвижно. Затем Димка положил сто долларов под половицу, добавил туда еще и, чтобы отец запомнил это место, поставил сверху старый ботинок, валявшийся рядом.

– Вот здесь, папка… Теперь не забудешь.

Глава 4

На следующий день Мария пришла к дочери рано утром. Помимо всего прочего она принесла Женьке альбом с ее рисунками и краски. Пока Женька осторожно пила куриный бульон, Мария листала ее рисунки. Почти на каждом из них была изображена Снежная королева. Королевы были синие, красные, в серебре и даже в костюме от Шанель.

– Ты что, Андерсена так любишь? – без всякой задней мысли спросила Мария.

– Нет, это я тебя так люблю.

– А ты, значит, у нас Герда? – Мария инстинктивно перешла в нападение.

Она понимала, что не должна этого делать, но справиться с собой не могла.

– Да, – серьезно кивнула Женька. – Только без Кая. И еще толстая.

Марии вдруг до боли стало жалко ее.

– Женя, ну хватит. Приедешь домой – и все будет хорошо. Все пройдет.

– Я не вернусь, – сказала Женька и отвернулась от матери.

– Что значит – ты не вернешься? – опешила Мария.

– Не знаю… Но в нашей квартире я жить больше не хочу.

В этот момент в палату шумно вошел Димка, и сразу стало как будто светлей. Женька заулыбалась, Мария перестала хмуриться, и даже девочка на соседней кровати тоже чему-то обрадовалась. Следом за Димкой вошел невыспавшийся Тетерин. Ночь он провел, ворочаясь на кушетке у себя в кабинете, поэтому был помят, небрит и молчалив.

Димка мгновенно наполнил собой всю палату. Он громко шутил, смеялся и совершенно не боялся говорить о том, что произошло. В его поведении не было даже намека на то, что все это серьезно. Выходило так, как будто Женька просто неудачно пошутила – и все.

– Привет диверсантам, – с порога сказал он. – Ну что, не удалась диверсия?

Женька радостно помотала головой:

– Не-а.

И на этом, к полному удивлению Тетерина, весь драматизм ситуации, с которым он просто не знал, как жить дальше, неожиданно был исчерпан, словно и не было ничего. Он испытал такой прилив благодарности к Димке, что, когда тот зачем-то поманил его с Марией в коридор, с радостью пошел за ним, ожидая еще каких-то чудес и освобождений.

Подведя Тетерина и Марию к открытому окну, за которым на деревьях шумела свежая листва, Димка быстро рассказал им о приезде Вали, а затем перешел к своему делу. В нескольких словах он обрисовал им свой план и те радужные перспективы, которые ожидали их, если они согласятся заложить квартиру всего на один месяц. Особенно Димка напирал на то, что кредит будет беспроцентным, потому что нужные люди привели его в какой-то замечательный фонд. Единственным условием этого фонда был выезд из квартиры на время займа.

– Это же месяц, ребята, – энергично говорил Димка. – Месяц всего. А потом заживем! Переберетесь на это время к старикам на Озерную. Знаете, как они рады будут. И Женька в себя придет.

На этот раз Тетерин ясно понимал Димку. Он понимал его бизнес-план настолько отчетливо, что даже успел удивиться тому, что этот таинственный фонд выдает кредит без процентов.

«А какой им тогда интерес?» – мелькнуло у него в голове, но вслух он этого не произнес, потому что Димка пел как соловей, и Тетерин не решился прервать эту песню. К тому же Димке в этих вопросах он доверял больше, чем себе.

– Ну как? – сказал тот и перевел взгляд с Тетерина на Марию.

– Я согласна, – ни секунды не раздумывая, кивнула она. – Когда нужно идти в этот твой фонд?

– Завтра утром, – ответил Димка, расплываясь в улыбке.



Через три дня Степан на своем «КамАЗе» перевез вещи Тетериных на Озерную. Теперь, за исключением Дедюхиных, в родительском доме впервые за долгие годы собралась практически вся большая семья. Пока переносили вещи из фуры в дом, Тетерин старался не встречаться взглядом с Валей. Разумеется, он понимал, что ему предстоит провести рядом с ней как минимум месяц и что в любом случае придется как-то общаться, но невольно хотел отодвинуть начало этого общения.

Томка, наоборот, жаждала прояснения ситуации. Она вообще любила мелодрамы и латиноамериканские сериалы. Поэтому, войдя в комнату, где Галина Семеновна и Валя меняли для Тетериных занавески, она подбоченилась и громко спросила:

– Мама, а как им стелить-то будем? Вместе или раздельно?

Галина Семеновна сурово посмотрела на младшую дочь и покачала головой:

– Ну, вот чего суетишься? Никто спать еще не ложится. Вечер придет – разберутся сами. Улягутся как-нибудь без тебя.

Но до вечера было еще далеко, а Томке не терпелось уже сейчас погрузиться в драму. Она обожала театр. Если бы не Степан, она бы наверняка стала актрисой. Парадокс их взаимоотношений состоял в том, что Степан без памяти влюбился в Томку, увидев ее на сцене самодеятельного театра, где она азартно исполняла роль беспутной и беспринципной певицы Юлии Джули в спектакле по пьесе Евгения Шварца «Тень», однако стоило им пожениться – и он тут же запретил ей посещать театральный кружок, не говоря уже о поступлении в театральное училище. Томка тогда слегка погоревала, разбила несколько тарелок, выкрикивая реплики из своих любимых монологов, а потом забеременела, и все стало хорошо. По старой памяти она еще вырезала фотографии любимых артистов из глянцевых журналов, однако годы шли, незнакомых звезд становилось все больше, и Томка все отчетливей понимала, что за Степаном и за его «КамАЗом» она как за каменной стеной. Ее, правда, слегка угнетало то, что Мария выучилась в институте и сама зарабатывала себе на жизнь, а Томка была всего лишь домохозяйкой, но заработки Степана позволили ей однажды купить такую дорогую шубу, что все вопросы карьерного, интеллектуального, а также имущественного неравенства между сестрами были сняты раз и навсегда.

Приезд Вали кое-что изменил в этом устоявшемся расположении сил. Во-первых, увидев сестру, Томка окунулась в прошлое, когда театральные эффекты были ей очень близки, а во-вторых, само натяжение между Валей, Тетериным и Марией просто обязано было, по Томкиному мнению, привести к волнующей драматической развязке.

Поэтому, едва дождавшись, когда Галина Семеновна выйдет из комнаты, Томка свистящим шепотом сообщила Вале о том, что Тетерины разводятся, что Женька из-за этого пыталась покончить с собой и что лично она, Томка, всегда знала, что на чужом несчастье своего счастья не построишь.

Валя была слегка ошеломлена шекспировским темпераментом, с которым Томка излагала свой взгляд на семейную драму, и от этого не смогла найти нужных слов, когда, наконец, столкнулась на веранде с Марией.

– Ну, здравствуй, сестренка, – сказала та, слегка щурясь и вынимая внезапно неловкими пальцами сигарету.

– Мы там с мамой у вас в комнате занавески сменили, – сказала Валя и почему-то вдруг покраснела. – Не знаю – понравятся они тебе или нет…

Впрочем, к вечеру такая мелочь, как занавески, уже никого не волновала. Семья впервые за пятнадцать лет собралась почти вся целиком. Не хватало одного Юрки Дедюхина.

– А где сын-то твой? – спрашивал Муродали у Степана, разливая по рюмкам водочку. – Я с ним тоже хочу познакомиться.

– Успеешь еще, – отвечал Степан, отводя взгляд в сторону.

Ему нелегко было объяснить свояку-таджику, что сын его состоит в непонятной полулегальной организации и уже несколько раз задерживался милицией за нападения на выходцев с Кавказа и из Средней Азии.

– Ну, будем, – сказал Степан, а затем чокнулся с Муродали и закусил грибочком.

– Замечательные грибы у Галины Семеновны, – промычал Тетерин, а Степан подмигнул ему:

– Повезло нам с тещей.

Их жены тем временем собрались за баней. Когда-то давно сестры скрывались тут от родителей, чтобы пошушукаться, обсудить свои сердечные дела, а чуть позже – и покурить. Теперь они по старой привычке прятались, хихикали и выглядывали из-за бани, опасаясь быть застигнутыми врасплох.

– Степа меня с сигаретой увидит – убьет, – говорила Томка, восторженно представляя себя в образе Дездемоны. – Он у меня прямо мавр.

Однако мавру в этот момент было не до нее. После четвертой рюмки он стал с интересом выспрашивать у Тетерина о том, приходят ли к нему на прием красивые женщины и до какой степени они раздеваются перед ним. Тетерин смеялся, махал на него рукой, а Муродали размышлял вслух о покупке дома где-нибудь здесь, на Озерной.

– Ты сначала деньги свои верни, – усмехался Степан. – А то губу уже раскатал.

И разговор их неизбежно возвращался к Димкиному бизнесу, китайским компьютерам и покупке новых квартир.

За баней говорили о том же.

– Я лично себе четырехкомнатную куплю, – щурилась от сигаретного дыма Мария. – Мне меньше не нужно.

Чтобы позлить Томку, оказавшуюся со своим Степаном в стороне от общего предприятия, Мария рассказала ей про свой сон, в котором она была владелицей большого поместья, а Томка служила у нее домработницей.

В результате этих невинных фантазий пострадал не ожидавший подвоха Степан. Забравшись на чердак, где Галина Семеновна постелила им с мужем, Томка улеглась поверх одеяла в позе спящей Венеры с картины итальянского художника Джорджоне и стала терпеливо ждать Степана. Закинутая за голову правая рука быстро затекла, но Томка была в образе и не шевельнулась до тех самых пор, пока не услышала поднимающегося по лестнице мужа.

Увидев ее в столь многозначительной позе, Степан мгновенно уловил посылаемый ему сигнал, но, к полному своему изумлению, был решительно отвергнут после первой же попытки вписаться в картину замечательного итальянского художника эпохи Высокого Возрождения.

На его тревожные расспросы Томка отвечала сердито и коротко, но не выходя при этом из образа. Она обвинила его в том, что у всех теперь будут новые квартиры, а она, Томка, будет корячиться в старенькой двушке.

– Как домработница, – с дрожью в голосе заключила она, а затем схватила подушку и спустилась вниз, оставив мужа без малейших надежд на близость.

Глава 5

Димку провожали в Китай всей семьей. С утра в доме на Озерной царило приподнятое и немного нервное настроение. Галина Семеновна не могла найти себе места – она начинала мыть посуду, потом зачем-то бежала поливать огород, потом возвращалась, не дойдя даже до второй грядки, садилась на чурку рядом с поленницей и на секунду замирала, без всякой мысли глядя на свои натруженные руки.

Все понимали, что в их жизни, которая вдруг снова стала общей, происходит чрезвычайно важное событие, и ожидание перемен, связанных с этим событием, с одной стороны, объединяло их, а с другой – совершенно выбивало из привычного уклада и заставляло вести себя странно. Мария летала по дому как на крыльях, смеялась, шутила над Степаном и даже затеяла чехарду с девочками во дворе. Иван Александрович, наоборот, был молчалив и против своего обыкновения выглядел совершенно погасшим. Он привык уже к частым Димкиным поездкам по бизнесу, но в этот раз тот уезжал за границу и вез большую сумму.

– Дима, ты деньги-то хорошо прибрал? – спросил он сына, когда к дому подъехало такси. – Может, карманы какие на трусы пришпандорить?

Димка даже засмеялся.

– Да они все на карточке. Я их в банк положил.

– А карточка-то надежная?

– Самая надежная, – улыбнулся Димка. – Пуленепробиваемая.

– А, ну если так, – успокоился Иван Александрович. – Только ты там смотри, все-таки поосторожней.

Степан за всей этой суматохой наблюдал с легкой усмешкой. Он покуривал в стороне, прихлебывал чай и старался не смотреть на Томку, которая все еще дулась, хотя, по мнению самого Степана, дуться должен был он. При этом настроение у него было самое замечательное. В отличие от всех остальных, он чувствовал себя очень комфортно, нисколько не нервничал, и это чувство нравилось ему, потому что в своей простой и суровой жизни дальнобойщика он доверял только себе и своему «КамАЗу».

Муродали был предельно собран, как будто отправлял бойца на задание. Пожав Димке руку уже на крыльце, он пристально посмотрел ему в глаза и сказал:

– Держись там.

– Так точно, товарищ командир, – шутливо ответил Димка и направился к такси.

У самой машины его догнала Галина Семеновна. Она перекрестила Димку, поцеловала его, а потом робко отступила на шаг.

– Мам, – сказал Димка, протягивая Галине Семеновне клочок бумаги. – Вот здесь телефон и адрес гостиницы в Китае. Звоните, если что.

Галина Семеновна убрала записку в карман старенькой кофты. Димка сел в такси, и через минуту оно скрылось за поворотом в конце улицы. Обитатели дома несколько мгновений стояли у калитки, как будто еще ждали чего-то, а потом Степан громко сказал:

– Ну, чего? На рыбалку?

И все пошли по своим делам.



Уже на следующий день Мария потащила Тетерина смотреть новую квартиру. Риелтор привела их в четырехкомнатную. Тетерин хотел сказать, что на такое жилье денег не хватит в любом случае, но за последние несколько лет он впервые видел свою жену в таком искреннем и окончательном состоянии счастья. Любуясь ею, он рассудил, что сам факт покупки не столь важен. Важно, что они могли позволить себе просто прийти сюда.

«Пусть не эта будет квартира, – думал он. – Пусть поменьше. Главное, что мы делаем шаг. Мы уже не стоим на месте. Нас уже что-то ждет».

Мария порхала из комнаты в комнату, гладила стены, звонко смеялась и подмигивала Тетерину. В какой-то момент ему показалось, что она вот-вот расцелует его, но она поцеловала обои.

А на Озерной их ожидало известие о том, что Валя вдруг заболела.

– Температура высокая, – сказал Муродали, стараясь скрыть тревогу. – Ты бы ее посмотрел.

– Я? – опешил Тетерин.

– Ну, а кто? – вмешалась Мария. – Ты же у нас доктор.

Входя в комнату к Вале, он стукнулся головой о низкую притолоку. Потирая ушибленное место, он неловко потоптался у входа, однако Валя, которая лежала на кровати, так и не открыла глаза. Быть может, она не услышала его, а может, просто сделала вид.

Тетерин негромко покашлял. Валя, наконец, взглянула на него, а затем, даже несмотря на то что лежала в футболке, медленно натянула на себя одеяло до самого подбородка. Лицо ее пылало от жара.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Первым заговорил Тетерин:

– Меня твой муж прислал… Он хочет, чтобы я тебя послушал… Какая температура?

– Тридцать восемь и пять, – негромко ответила Валя.

Тетерин подвинул к ней табурет и уселся на него рядом с кроватью. Взяв Валю за руку, он начал считать пульс.

– Прямо как раньше, – сказала она.

– Что? – отвлекся он от секундной стрелки на своих наручных часах.

– Забыл уже?

– Что забыл?

Валя улыбнулась и провела языком по пересохшей верхней губе.

– Ты когда учился на медицинском, только у меня считал пульс. Говорил, что у остальных не прощупывается.

– Да? – пожал плечами Тетерин. – Не помню.

– Славка, неужели все забыл?

То, что его вдруг назвали по имени, причем так, как никто уже не называл, задело в нем какие-то прежние мелодии, но Тетерин боялся прислушиваться к ним.

– Сядь, пожалуйста, – он вынул из портфеля фонендоскоп.

Продолжая придерживать на груди одеяло, Валя приподнялась на постели и повернулась спиной к Тетерину. После секундного замешательства, во время которого тот вдруг вспомнил расспросы Степана о красивых обнаженных женщинах, он взял себя в руки и уверенно поднял футболку на стройной, знакомой ему спине.

Ощутив прикосновение фонендоскопа, Валя поежилась.

– Холодный… И прилипает…

– Не болтай, – сухо сказал Тетерин. – Ты мне мешаешь.

– Мне сказали, вы с Марией разводитесь, – неожиданно сказала она.

Тетерин сделал вид, что не услышал.

– Воспаления вроде нет.

– А почему?

Она поняла, что он услышал ее, и теперь как будто настаивала на своем. Но он не сдавался.

– Как почему? Дыхание не жесткое, в легких чисто.

– Я тебе еще тогда говорила, что этим все закончится, – продолжала Валя, не обращая внимания на его упрямство.

– Да нет, я думаю, обойдется… Горячее молоко с медом и парацетамол.

– Не слушаешь меня, – она повернулась и посмотрела ему в лицо.

– Почему? – пожал плечами Тетерин, отводя взгляд. – Только что послушал. Я же тебе говорю – все будет в порядке.

Валя понимающе улыбнулась и легла на подушку.

– Ладно, Тетерин… Иди… И скажи им, что ты меня вылечил.



Через два дня Димка позвонил из Китая и сообщил, что ему не хватает денег. Китайцы неожиданно изменили условия сделки, отказавшись продавать партию по частям. Они предлагали забрать все компьютеры. В противном случае сделка аннулировалась.

В доме на Озерной был срочно созван военный совет. Муродали воспринял известие вполне спокойно. Будучи хорошим командиром, он был доволен уже тем, что удалось избежать потерь. Однако Мария не могла согласиться на ничью, потому что уже целовала обои в четырехкомнатной квартире. В ее новом понимании жизни ничья была уделом неудачников.

– Слабому – кость, – заявила она. – Мне нужно мясо.

Тетерин удивленно посмотрел на жену, которая вдруг открылась для него еще с одной стороны, однако Муродали настрой Марии понравился. Он любил людей с резким углом атаки.

– Что ты предлагаешь? – спросил он.

– Надо заставить Степана заложить квартиру, – без малейших колебаний сказала Мария.

Теперь она напоминала амазонку, летевшую навстречу опасности.

После недолгих споров было решено угнать у Степана «КамАЗ».

– Он на него молится, – сказала Мария. – Спрячем на время, а потом вернем.

– Ну, так же нельзя, – пыталась возразить Валя. – Это нехорошо. И потом – какая связь между «КамАЗом» и квартирой?

Мария с легким презрением посмотрела на младшую сестру.

– Он на нем зарабатывает. Потеряет его – сразу прибежит к нам.

– Нет, так нельзя, – покачала головой Валя.

– А куда мы его спрячем? – спросил Тетерин.

– В гараж «Скорой помощи», – без раздумья ответила ему жена. – Ты обо всем договоришься.

– Я? – сердце Тетерина ушло в пятки. Я никогда ничем таким не занимался…

– Ничего, – отмахнулась Мария. – Надо когда-нибудь начинать.



Уже через час Мария сидела в квартире у Томки. Сестры быстро поняли друг друга, и, хотя у Томки на душе от всего этого немного скребли кошки, она отдала Марии запасной комплект ключей от двери и от зажигания.

– Только вы там ничего не поцарапайте, – сказала она. – А то Степа расстроится.

Однако Степан расстраивался пока совсем от другого. По телевизору какие-то унылые люди давно уже бубнили про надвигающийся кризис, но его лично вся эта болтовня совершенно не задевала. Он жил по твердому и понятному ему принципу – моя хата с краю. И чем дальше был этот край, тем спокойнее чувствовал себя Степан. В глубине души он наивно полагал, что рассчитывать надо только на одного себя. Он совершенно не видел взаимосвязи между своей крепкой, как ему казалось, жизнью и общим устройством мира. Поэтому, когда мир слегка накренился и от этого накренилась его собственная жизнь, Степан по-настоящему растерялся. Он потерял заказчика, с которым работал десять лет.

Позвонив немногочисленным друзьям с просьбой о работе, он везде получил отказ. Ему объяснили, что времена на рынке наступают тяжелые и грузов для перевозки стало значительно меньше. Тогда Степан понял, что зря отказался от Димкиного предложения.

«Вот ишак, – думал он про себя. – Такой шанс упустил. Как теперь Томке сказать? На что жить будем?»

– Может, все-таки заложим квартиру? – предложил он жене, не объясняя причин своего уныния. – Успеем еще деньги в Китай перевести? Я бы мастерскую на Димкины деньги открыл.

При этих его словах Томка чуть не уронила тарелку с котлетами, которую она ставила перед мужем на стол. Именно сегодня Муродали и Тетерин должны были угнать «КамАЗ».

Она бросилась из кухни в соседнюю комнату, чтобы позвонить на Озерную и отменить план своих родственников, но за окном уже взревел двигатель.

Степан выскочил на балкон и беспомощно смотрел вслед своему «КамАЗу», с которым от него уезжала последняя надежда прокормить семью.

– Ну все, приехали, – сказал он.



Если Степану казалось, что жизнь его на этом окончена, то у Тетерина все только начиналось. Оставив грузовик в гараже «Скорой помощи» и вернувшись на Озерную, он испытывал сильнейший прилив сил. В небольшом придорожном кафе, где они с Муродали на скорую руку отпраздновали успешную операцию, он признался, что всю жизнь хотел совершить что-нибудь подобное.

– А что мешало? – спросил его Муродали.

– Не знаю, – пожал плечами Тетерин. – Трусил, наверное… А теперь, понимаешь, такое чувство, как будто заново живу. Странно.

– Ничего странного. Давай еще по одной.

– Ты знаешь, я вчера премию получил.

– Поздравляю.

– Давай ее всю спустим.

Муродали улыбнулся и одобрительно кивнул.

– Наш человек, – сказал он.

Домой Тетерин вернулся с подарками. Женьке он привез телефон, о котором она давно мечтала, Марии купил французскую тушь, а сам был в новеньком итальянском плаще.

– Даже не спрашивай, сколько стоит, – небрежно и слегка нетрезво сказал он Марии в ответ на ее удивленный взгляд.

– Ты молодец, – съязвила она. – Нам самое время итальянские плащи покупать. Ты вообще где болтался?

– Мы праздновали, – пожал плечами Тетерин. – Мужик захотел – мужик сделал.

Не удержавшись, Мария засмеялась над ним.

– Пока вы с Муродали шарахались по кабакам, Томка весь телефон оборвала.

– А что такое? – удивился Тетерин. – Разве она не в курсе? Она же сама тебе ключи отдала.

– Там уже все изменилось. Степан и без вас квартиру был готов заложить. А вы, балбесы, у него «КамАЗ» угнали. На чем ему теперь вещи сюда перевозить?

Мария понимала, что она неправа, поскольку изначально это был ее план, однако признавать свою ошибку она не хотела. Тем более что в итоге все сложилось как надо, а значит, правда была на ее стороне.



Машину Степану тайком вернули на следующий день, и вскоре Дедюхины перебрались ко всем остальным на Озерную. Пока грузили вещи в «КамАЗ», Томка сильно нервничала. Ее волновали не столько сами сборы и даже не то, как складываются дела у Димки в Китае, – нет, все это должно было решиться как-то само собой. Томка нервничала из-за Юрки.

– Слышь, Степа, – сказала она мужу, забираясь в кабину, – а с Юркой-то чего делать будем? Может, скажем ему?

– Чего скажем? – покосился на нее Степан.

– Ну, там ведь этот… Валькин муж… И девочка у них темненькая.

– Ну? – суровел Степан.

– Чего ты нукаешь? Сам, что ли, не понимаешь?

– Ты у меня еще хоть раз заикнись об этом, – зашипел он на Томку. – Я тебе все перья из хвоста повыдергаю.

– А чего я-то? – Томка сделала на него круглые глаза. – Я же за Юрку беспокоюсь.

– А ты не беспокойся, – веско ответил Степан и повернул ключ в замке зажигания.

Тем не менее Томка не зря предупреждала его насчет Юрки. Когда приехали на Озерную и тот выпрыгнул из фуры, первой к машине подбежала счастливая, звенящая как колокольчик Гулбахор.

– Катя! Катя приехала! – кричала она, прыгая рядом с «КамАЗом».

Окаменевший Юрка не сводил с девочки неподвижного взгляда. Он смотрел на нее так, как будто рядом с ним прыгало не крохотное веселое существо, а по меньшей мере бригада таджикских гастарбайтеров.

Когда же на крыльце появился улыбающийся Муродали, Юрка превратился в соляной столп. Правда, столп еще сохранил способность задавать вопросы.

– Кто это? – прошипел он.

– Родственники твои, – негромко сказал Степан, вручая ему огромный узел с вещами. – И попробуй у меня только дернись.

Юрка швырнул узел на землю.

– Я с ними жить не буду, – отрезал он.

– Еще как будешь, – Степан положил тяжелую руку сыну на плечо.

– Степа, Степа, – быстро заговорила перепуганная Томка, понимая, что сейчас может произойти что-то очень некрасивое.

В этот момент на крыльцо выбежала сияющая Женька.

– Дима! Дима звонил! – закричала она. – Он завтра прилетает!

– Да ты что! – заулыбался Степан и, уже совершенно забыв про сына, быстро пошел в дом, где радостно о чем-то кричала Мария. – Неужели получилось…



Мария решила, что встречать Димку поедут она и Тетерин. Томка пыталась возражать, настаивая на равных правах, но Мария была непреклонна.

– Тома, вы и так нас всех чуть под монастырь не подвели. Пусть каждый занимается своим делом. Готовьте ужин.

В аэропорт они приехали за сорок минут до прибытия рейса. Мария была собранна, красива и даже немного торжественна. Тетерин же от оказанного ему доверия неожиданно впал в лирику.

– А помнишь, мы тебя здесь на практику провожали? – говорил он, окидывая взглядом регистрационные стойки.

– Да не помню я ничего, – отвечала Мария.

Несмотря на свои обычные заморочки, Тетерин сегодня почти не раздражал ее.

– Мы с тобой тогда в первый раз целовались, – продолжал он.

– Тетерин, ты как-то не вовремя с этим разговором.

Она внимательно изучала электронное табло с информацией о прилетах.

– Да? А по-моему, как раз вовремя.

Когда объявили о прибытии рейса из Благовещенска, Тетерины устремились к выходу для встречающих. Мария нервно скользила взглядом по лицам прилетевших пассажиров, выискивая Димку.

– Ну что ты волнуешься? – сказал Тетерин. – Он сам нас заметит.

– Да погоди ты, – огрызнулась она.

Мимо прошел бизнесмен в дорогом костюме, который небрежно обнял ожидавшую его девушку. За ним шли два парня в одинаковых свитерах. Они громко смеялись и махали кому-то свернутыми в трубку журналами. Потом прошел рокер с крашеными волосами и в черной футболке «Гражданская оборона». Следом за рокером двигался толстячок в спортивной куртке с эмблемой сборной Германии. Потом шла блондинка в черном, парень с косичкой и еще много людей.

Димки среди них не было.

– Скажите, а там кто-нибудь еще остался? – упавшим голосом спросила Мария у пожилого мужчины, который вышел последним.

– Нет, – покачал тот головой. – Я в самом хвосте сидел.

Мария беспомощно посмотрела на мужа, как будто он мог каким-то образом объяснить ей, куда делся Димка, но тот лишь растерянно пожал плечами.

Глава 6

Тетерин сидел в бане и напряженно смотрел на свои часы. Мария дала ему твердые указания позвонить ей ровно через две минуты после того, как она войдет в дом. Тетерин следил за тоненькой стрелкой, шепотом отсчитывая секунды и прислушиваясь к детским крикам во дворе. Женька, Катя и Гулбахор играли там в прятки.

– Пора, – сказал сам себе Тетерин и набрал номер жены.

– Это я, – сдавленно произнес он в телефонную трубку. – Алло, это я – Тетерин. Мне нужно что-нибудь говорить?

На веранде практически все обитатели дома столпились вокруг Марии, которая говорила по телефону.

За те две минуты, что Тетерин следил за секундной стрелкой, она успела предварить их недоуменные вопросы, объяснив, что Димка задерживается и что он сейчас позвонит сам.

– Да, Дима, я слушаю, – говорила она в трубку, стараясь перекрыть голос Тетерина. – Хорошо… Да, да, поняла… В Благовещенске?.. А когда?.. Хорошо… Да, да, да… Нет, у нас все хорошо. Никто не нервничает, никто не волнуется. Хорошо, Димочка, ждем. Счастливо!

В отличие от Томки, Мария никогда не мечтала быть актрисой, но сейчас даже Станиславский сказал бы ей «верю». Она сама почти верила в то, что говорила по телефону с братом. Во всяком случае, ей очень хотелось в это поверить.

Притаившийся в бане Тетерин услышал в трубке короткие гудки, и в этот момент с улицы в предбанник, тяжело дыша, забежала Женька. Она хотела спрятаться здесь от Гулбахор.

– Папа? – удивилась она, увидев Тетерина. – А ты что тут делаешь?

– Звоню, – по-детски наивно ответил он и показал ей мобильник.

Когда они с Женькой вошли на веранду, Мария дожимала родню.

– Я же вам говорила, что все в порядке, а вы не верили.

– Что он сказал? – настороженно спросил Муродали.

– Сказал, что ничего особенного, – торопилась Мария. – Просто в Благовещенске груз задерживается, а он ждет. Какие-то проблемы на железной дороге.

Тетерин огромными глазами смотрел на жену. В своей лжи она была так убедительна, что он вдруг подумал: «А почему бы и нет? Может, у него и вправду телефон разрядился. Может, с отправкой груза что-то не так. Нет, она все же права. Надо подождать. Нельзя поднимать панику. У старика и без того с сердцем проблемы. День-два, и все выяснится».

И все же настроение обитателей дома на Озерной было не очень. Пылкие объяснения Марии хоть и смягчили удар, однако он все же остался ударом. Больше всех расстроилась Томка. Она хотела уязвить Марию за утреннее высокомерие и решила превзойти саму себя, приготовив ужин на целую роту, с тем чтобы Мария, Димка, Галина Семеновна и все остальные поняли наконец – кто в доме настоящая царица и пава. В общем, целый день она провела у плиты.

Когда Томка услышала, что брат не приедет, она закусила губу, изо всех сил пытаясь удержать слезы. Ей было обидно, что теперь никто не оценит ее стараний. Родня разбредется по комнатам, а вся эта гора снеди останется нетронутой. Томка отвернулась к окну, чтобы скрыть слезы, но Степан их заметил. Несмотря на внешнюю грубость своей профессии, он умел тонко чувствовать, а жену понимал и любил ровно так же, как понимал и любил свой «КамАЗ». Малейшую неисправность в работе двигателя он определял на слух, поэтому теперь наверняка знал, что Томка плачет не только из-за того, что брат не приехал.

– Ну, а чего нос повесили? – громко сказал Степан. – Война, что ли? Стол накрыт.

От его слов обитатели дома, наконец, оживились и стали рассаживаться. Томка благодарно взглянула на мужа. Впрочем, в этой своей благодарности она не осталась одна. Мария тоже мысленно сказала ему «спасибо». Степана в этой ситуации она боялась, пожалуй, больше всех остальных.

За столом не было одного Юрки. Забравшись на чердак еще до отъезда Тетериных в аэропорт, он так и не спустился оттуда ни разу за целый день. Есть он тоже отказывался. Галина Семеновна несколько раз звала его днем к обеду, но он притворялся спящим.

Примерно через полчаса после того, как все уселись за стол, Томка не выдержала и понесла сыну холодец. Она сделала это тайком от Степана, потому что тот злился на Юркино упрямство.

– Может, спустишься? – ласково спросила она, глядя, как сын уплетает холодец. – Я там ватрушки для тебя сделала.

– Ага, разбежался, – ответил Юрка с набитым ртом.

– Ну, неудобно же. Она ведь моя сестра. Ну, вышла замуж за таджика – с кем не бывает. Некоторые даже за негров выходят.

– Сравнила тоже, – сказал Юрка. – Негры в баскетбол играют.

– Таджики тоже, наверное, во что-нибудь играют. – Томка на секунду задумалась, пытаясь представить себе, во что играют таджики, но потом махнула рукой. – Да и не понимает он ничего по-ихнему.

– Ты-то откуда знаешь? – напористо спросил Юрка.

Томка развела руками, словно удивляясь нелепости вопроса.

– Ну, так видно же, – сказала она.

В этот момент снизу строгим голосом закричал Степан:

– Тома! А ну слазь оттуда!

– Иду, иду! – заспешила Томка.

Она подошла к лестнице, а потом снова повернулась к сыну.

– Давай спускайся! – прикрикнула она на него специально для Степана.

На веранде правила бал Мария. Она объявляла тост за тостом, подливала мужчинам, шумно вспоминала общее детство, старательно шутила и время от времени выбегала во двор, чтобы кому-то позвонить. Вернувшись, она снова развивала бурную деятельность. Женька внимательно следила за матерью.

– Папа, – шепнула она Тетерину. – Какая-то мама сегодня странная.

– Странная? – делано удивился он. – Почему?

– Ну, не знаю, – пожала плечами Женька. – Веселая.

– Так это же хорошо.

Женька взяла телефон, который Мария положила на стол рядом с нею, и начала просматривать входящие звонки. Тетерин сообразил, что Димкиного номера там не будет, и склонился к дочери.

– Положи, – шепнул он. – Мама не любит, когда смотрят ее телефон. Сходи лучше за Юркой, а то как-то неловко получается.



Поднявшись на чердак, Женька уселась на старый сундук рядом с Юркиным гамаком. Он покосился на двоюродную сестру и продолжал курить, стараясь, впрочем, дымить в другую сторону.

– Ну, чего там? – лениво спросил он.

– Тебя ждут, – ответила Женька.

– Подождут.

Несколько секунд они помолчали.

– Слушай, я очень толстая? – неожиданно спросила Женька.

– Не парься, – выдохнул дым Юрка. – Люди бывают разные.

Женька насупилась.

– Уж кто бы говорил.

– В смысле? – Юрка посмотрел на сестру.

– У тебя же идеология, – насмешливо улыбнулась Женька. – Все должны быть одинаковые. Ты у нас, типа, Маугли – «Мы с тобой одной крови».

Женька смешно нахмурилась, изображая обитателя джунглей.

– Чего ты несешь?

– Это не я. Это писатель Киплинг.

– Да по фигу мне, какой там писатель. Я тебе просто сказал, чтобы ты не парилась насчет своего веса.

– Ты же паришься из-за своих проблем, – Женька снова перешла в наступление. – Сидишь тут как сыч. Девочки маленькой испугался.

– Я испугался? Ты чего, совсем?

– Да ладно тебе, – махнула рукой Женька. – У всех свои заморочки. Признайся, что твои нисколько не лучше моих.

Юрка перестал раскачиваться в гамаке и внимательно посмотрел на Женьку. В ее тоне он уловил что-то новое, что-то очень серьезное – такое, что заставило его согласиться.

– Наверно, не лучше. Только у меня это не заморочки.

Женька почувствовала, что Юрка вдруг снял защиту. Она больше не ощущала в нем той нарочитой злости, которую он обычно использовал как панцирь. Сейчас он был откровенен.

– Тогда скажи – я очень толстая? – неожиданно потребовала она.

Застигнутый врасплох Юрка не успел уклониться от ответа.

– Есть немного.

Женька помолчала, как будто укладывала эти два слова у себя в голове, потом встала с сундука и просто сказала:

– Спасибо.

После этого она молча спустилась по лестнице.

Юрка вскочил со своего гамака и бросился вниз за Женькой.

– Подожди! – закричал он. – Постой!

Когда он вбежал следом за ней на веранду, там царил праздничный Восток. Из принесенного Степаном магнитофона громко звучала таджикская народная музыка. Практически никто не сидел, все стояли, а в центре образовавшегося круга танцевала крохотная Гулбахор. Она изящно крутила над головой кистями рук, вращалась вокруг своей оси и прогибалась назад, смешно запрокидывая локоточки, блестя глазами, перебирая ладошками в воздухе, как будто играла на невидимой арфе, и успевая при этом улыбаться взрослым, которые вне себя от восторга дружно ей хлопали и смеялись. Мария даже пыталась изобразить знойную восточную женщину, закрывая нижнюю половину лица кухонным полотенцем, повторяя руками движения Гулбахор и двусмысленно покачивая бедрами. Муродали, сверкая зубами, азартно выстукивал на перевернутом ведре сложный восточный ритм.

Юрка остановился на пороге, глядя на танцующую Гулбахор и Муродали. Эти люди, которые, по его мнению, были низшими существами и не имели права на такие же, как у него, чувства, на такие же, как у него, праздники, сейчас прямо перед ним проявляли эти чувства во всей полноте. Но самым странным для Юрки было даже не это. Совершенно чуждая и, в общем-то, ненавистная ему музыка стала вдруг не чужой для очень близких ему людей. Его дед и бабушка, и даже отец – все они были так неподдельно веселы, счастливы и так искренне восхищались маленькой Гулбахор, что у Юрки от ненависти потемнело в глазах.

Заметив его, Гуля прекратила свой танец.

– Дядя Юра пришел! – закричала она и побежала к нему, чтобы обнять.

Юрка инстинктивно сделал шаг назад, переступая через порог. Не ожидавшая этого движения девочка запнулась и упала, но он даже не попытался подхватить ее. Гулбахор заплакала, и Тетерин, стоявший к ней ближе всех, взял ее на руки.

– Ты чего? Это ведь ребенок! – закричала Томка на своего сына.

На веранде повисла гнетущая тишина.

– Достали вы все, – сквозь зубы пробормотал Юрка.

– Ты как с матерью разговариваешь? – подал голос Муродали.

Его возмутил не столько поступок Юрки, сколько неуважение к старшим. Он был воспитан совершенно иначе.

– Тебя не спросил! – несло Юрку.

Степан рванулся к сыну.

– А ну, иди сюда!

– Да пошли вы!

Юрка, который стоял на границе падающего с веранды света, резко повернулся и растворился в темноте.



Поздно вечером Валя помыла девочек, укутала их в одеяла и уложила на свою кровать. Катя никак не могла расстаться с Гулей, и Валя разрешила им побыть вместе еще немного.

– Мама, – вдруг позвала Гулбахор. – А Юра плохой?

– Нет, он не плохой… Просто с ним случилась беда.

Катя тут же испугалась за брата.

– Какая беда?

Валя на секунду задумалась.

– А вы помните сказку про мальчика, которому в сердце попал осколок ледяного зеркала? – спросила она.

– Я помню! – закричала Катя и от нетерпения даже выпрыгнула из одеяла.

– Я тоже помню, – расстроилась Гуля. – Мам, почему она всегда первая говорит?

– Только не ссориться, – мягко сказала Валя. – А то не буду дальше рассказывать.

– Рассказывай, рассказывай, – зашептали девочки и прижались друг к другу.

– Так вот, – продолжала Валя, расчесывая Кате волосы. – Этот мальчик стал злой, капризный и перестал любить свою сестру. Но он был не виноват. Виноват во всем злой волшебник.

– Который расколол зеркало, – снова не утерпела Катя.

– И Снежная Королева, – слегка обиженно добавила Гуля.

– Которая у Женьки в альбоме! – Катя не унималась.

– Да, да, – кивнула Валя, стараясь не обращать внимания на их соперничество. – А спасла его маленькая девочка.

– Герда! – закричала Катя.

– Она сумела растопить его сердце, – продолжала Валя, – и ледяной осколок растаял.

Гуля вдруг загрустила.

– Значит, Юре сейчас холодно, – прошептала она.

– Да, – сказала Валя. – Думаю, очень холодно.

За спиной у нее скрипнула дверь, и в комнату заглянул Тетерин.

– Ты Марию не видела? – смущенно улыбнувшись, спросил он.

– Нет, – покачала головой Валя.

– А-а… Ну, тогда извини.

Он осторожно прикрыл дверь и пошел в свою комнату. Восточные упражнения Марии, во время танца маленькой Гулбахор, произвели на него неизгладимое впечатление. Ее покачивающиеся бедра стояли у него перед глазами, поэтому он даже запнулся в темном коридоре, входя в свою комнату. Вместо того чтобы улечься на раскладушку, которую Иван Александрович починил для него по просьбе Марии, он быстро скинул одежду и юркнул под одеяло в ее постель. В голове у него звучала многообещающая таджикская мелодия с кассеты Муродали.

Сама Мария, ни сном, ни духом не подозревающая о том, что ее ожидает, расспрашивала на кухне Галину Семеновну про Димкин адрес в Китае.

– Ну, бумажка такая, – говорила она. – Помнишь, Димка дал тебе перед отъездом?

– Бумажка? – Галина Семеновна перестала вытирать посуду. – В шкатулку, кажется, положила. У отца в комнате на комоде.

Мария стремительно прошла в комнату Ивана Александровича, где тот азартно играл с Женькой в «Чапаева».

– Женя, спать быстро, – на автомате сказала Мария и взяла с комода шкатулку.

– Я сейчас, – также автоматически ответила Женька, даже не двинувшись с места и продолжая щелкать пальцем по шашкам.

Те разлетались по всей комнате, и это бесило Марию, которая вынимала из шкатулки старые телеграммы, открытки и зачем-то хранившиеся там кассовые чеки из магазина. Димкиного адреса она найти не могла.

– Кому все это надо? – пробормотала Мария и повернулась к дочери. – Женя, я кому сказала!

Женька вскочила на ноги и быстро ушла из комнаты.

– Мама, здесь ничего нет, – закричала Мария в сторону кухни.

Галина Семеновна с полотенцем в руках зашла в комнату и посмотрела на открытую шкатулку.

– Ну, значит, отец перепрятал, – сказала она.

– Что перепрятал? – спросил Иван Александрович, собирая шашки в коробку.

– Пап, в этой шкатулке Димкин адрес лежал в Китае. Где он?

– Бумажка-то? – на чистом глазу сказал Иван Александрович. – Так я от детишек спрятал. А то утащат ведь – потом не найдешь.

– Куда спрятал? – повысила голос Мария.

Иван Александрович хотел ей ответить, потому что он твердо знал, где эта бумажка лежит, но в следующую секунду он осознал, что не помнит, и от этого испугался. Беспомощно посмотрев на дочь, а потом на жену, он виновато опустил голову.

– Папа! – не удержалась от упрека Мария.

– А зачем тебе адрес? – неожиданно спросила ее Галина Семеновна.

Мария посмотрела на мать и ринулась вон из комнаты.

Войдя к себе, она плотно закрыла дверь, вынула телефон и быстро набрала Димкин номер. Механический голос в трубке начал что-то говорить по-китайски.

– Да чтоб вам пусто было! – чертыхнулась Мария.

За сегодняшний вечер она выслушала эту галиматью уже раз десять, не меньше.

– Ну, куда же ты делся? – чуть не плача, проговорила она и без сил опустилась на свою постель.

Усевшись прямо на Тетерина, который притаился в ее кровати и грезил об одалисках, она закричала, вскочила на ноги и, не контролируя себя, швырнула в него свой телефон. Тетерин испуганно спрятался под одеяло.

Через секунду Мария пришла в себя и стащила одеяло с мужа. Тот, скрючившись, лежал на ее постели в одних трусах. Не зная, как справиться с конфузом, он закрыл глаза и зачем-то притворился спящим.

– Это еще что такое? – строго спросила Мария, но потом не удержалась и фыркнула от смеха.

Приободренный Тетерин открыл глаза.

– Я думал… мы теперь соратники…

– Соратники? – Мария засмеялась уже в полный голос. – Как Ленин и Надежда Константиновна?

– Ну, не совсем… – мямлил Тетерин, поднимаясь с кровати.

– Иди отсюда, горе луковое. Не до тебя сейчас. Куда мой телефон завалился?

Она опустилась на колени и заглянула под кровать.

Тетерин грустно посмотрел на жену, невольно оказавшуюся в крайне соблазнительной позе, и вздохнул:

– Я думал, нам пора налаживать отношения.

– Иди отсюда, наладчик, – ответила Мария из-под кровати.

Томка тем временем без сна ворочалась в постели рядом со Степаном, пытаясь представить, где теперь Юрка. Домой ночевать он так и не вернулся.

Глава 7

С Озерной Юрка уехал на последнем автобусе. Добравшись до города, он пришел на площадь рядом с ночным клубом, где обычно собиралась местная молодежь. Тут проводили вечера все разномастные группы подростков без исключения. Панки, скейтеры, рэперы и неформальная организация «Чистый город» мирно уживались на этом небольшом пятачке. Встреться они в любом другом месте – и драки было не избежать, однако площадь в центре города считалась местом для всех. Здесь была нейтральная территория.

Юрка уселся на скамейку рядом со своими приятелями, большинство которых были одеты в такие же черные футболки, как у него. Все остальные ребята на площади выглядели очень ярко. На их фоне Юркины сподвижники выделялись темным, бритоголовым монолитом. Они не смеялись. Они курили с серьезными лицами свои сигареты, негромко обменивались короткими фразами и настороженно поглядывали по сторонам, как будто ожидали нападения. Хотя вряд ли кому-то из субтильных подростков на роликах пришло бы в голову на них напасть. Парни в черном много времени проводили в спортзале, и никакой скейт, а тем более рэп не обеспечивал такой мощной мышечной массы, как у них.

Обычно активный среди своих, Юрка на этот раз почти не принимал участия в общем неспешном разговоре. Он думал о своей семье, о том, как она вдруг изменилась, и о том, существует ли возрастной ценз для таджиков. То есть с какого возраста считать таджика врагом и нужно ли считать таджиком маленькую девочку, в которой к тому же половина русской крови. Все это было очень туманно, однако советоваться с приятелями на эту тему он, естественно, не хотел. Пришлось бы тогда объяснять, почему его это волнует.

В группе подростков, которая веселилась на скамейке напротив, он заметил симпатичную девушку. Та снимала своих друзей на видеокамеру, изображая из себя журналистку, много смеялась и поглядывала в сторону молчаливых борцов за чистый город. Вскоре Юрке стало понятно, что она посматривает не столько в их сторону, сколько конкретно на него. Юрка знал, что он нравится девушкам, и он к этому давно привык, поэтому, когда его приятели собрались уходить, он сказал:

– Я тут еще потусуюсь.

Через минуту после того, как они ушли, девушка с камерой направилась к нему.

– Привет, – сказала она. – Меня Даша зовут.

– Дедюхин.

Девушка засмеялась.

– Ты всегда свою фамилию говоришь?

– В школе так научили.

Через десять минут они ушли с площади вдвоем.

Наутро Томку разбудил звонок ее соседки, Антонины Михайловны. Обеспокоенная старушка сообщила, что в их опечатанную квартиру, кажется, кто-то залез. После стремительного подъема Томка и Степан умчались в город, где обнаружили в своей квартире Юрку и незнакомую им хорошенькую девушку. Девушка, невзирая на красоту, была изгнана, Юрка наказан, квартира заново опечатана, а соседка, Антонина Михайловна, поинтересовавшаяся, не надо ли сообщить в банк о том, что печати были нарушены, получила литр малинового варенья.



На Озерной Мария продолжала поиски Димкиного адреса. Разбудив Тетерина, который всю ночь промучился в гостиной на старом кресле, она приказала ему заняться книгами.

– Каждую пролистай. Папа однажды лотерейный билет в Гоголя спрятал. Случайно потом нашли. Пылесос, между прочим, выиграли.

– Какой пылесос? – Тетерин спросонья еще не совсем понимал Марию и продолжал кутаться в плед.

– Никакой. Выигрыши уже не выдавали. Ты долго будешь прохлаждаться?

Тетерин с удовольствием бы помог Марии, но ему надо было на дежурство, поэтому она мобилизовала Муродали.

– А что мы ищем? – спросил он Марию, пролистав десяток томов.

– Неважно, – ответила она.

– Как неважно? – удивился Муродали, и в этот момент из большой книги, которую он листал, на пол выпали старые черно-белые фотографии.

Увидев снимки, Мария попыталась их быстро поднять, но Муродали уже рассматривал один из них.

На фотографии молодая и красивая Валя смеялась в объектив, а молодой Тетерин держал ее руку, обнимая за плечи.

– Просто старые фотографии, – попыталась смягчить удар Мария.

Однако Муродали ничего не ответил и вышел из комнаты. Юность своей жены он представлял себе совершенно иначе. Более того, где-то глубоко в сердце у него было туманное ощущение, что до встречи с ним Вали вообще не существовало. А если она и была, то вела какой-то совершенно беспредметный образ жизни. Фотографии с Тетериным говорили об обратном. Валина жизнь до встречи с Муродали оказалась вполне предметна.

На пылкие расспросы мужа она отвечала тезисом о девичьей глупости, о том, что все это давно миновало и что Муродали в тот момент был ей, собственно, незнаком. Валя плакала – и у этих слез было как минимум два значения. С одной стороны, она воздействовала ими на мужа, поскольку знала тайную силу своих слезных желез, а с другой – скрывала за ними воспоминание о том, что в решающий вечер оказалась на выпускном балу в военном училище именно потому, что Мария увела у нее Тетерина и ей надо было хоть как-то прийти в себя.

Совершенно не удовлетворенный ни объяснениями, ни слезами, Муродали вышел от Валентины и отправился на автобусную остановку. Он не знал, зачем ему в город, но оставаться в доме со своей женой и ее любовником, пусть даже бывшим, он просто не мог.

– Там мама плачет, – растерянно сказала маленькая Гулбахор, подходя к Марии, которая продолжала снимать книжки с полок и лихорадочно их листать.

– У нее, наверное, голова болит.

– И папа ушел, – добавила девочка.

Мария отложила в сторону очередную книгу и присела перед Гулей на корточки.

– Ты маме пока не мешай, ладно? – попросила она. – Хочешь, я тебе конфетку дам?

Гулбахор отрицательно помотала головой.

– Я хочу, чтобы мама не плакала.

Мария понимала, что ей надо самой сходить к сестре и сказать ей что-то хорошее, но это хорошее никак не приходило ей в голову, а без него идти она не могла.

– А давай для мамы лекарство сделаем, – вдруг осенило ее.

– Как это? – блеснула глазами Гуля.

– Нужно найти рецепт, а потом по нему изготовить лекарство. Дадим его маме – и все пройдет.

– Что такое рецепт? – спросила девочка.

– Ну, это такая бумажка, на которой написаны разные слова и цифры.

– А где она?

– Спрятана где-то в доме, – сказала Мария, понимая, что манипулирует ребенком, и отгоняя от себя легкое чувство стыда. – Ты собирай все бумажки, а потом покажешь их мне. Какая-то из них нам обязательно пригодится. Только никому об этом не говори. Пусть это будет наша тайна.

– А Кате можно сказать?

Мария быстро прикинула шансы удвоения эффективности поисков против опасности разглашения секрета и согласилась:

– Кате можно. Только больше чтоб – никому.

– Могила, – прошептала Гулбахор, округляя глаза.

– Это кто тебя таким слова научил? – невольно улыбнулась Мария.

– Женя, – ответила Гуля и помчалась на поиски Кати.



Делегировав полномочия, Мария с чистой совестью уехала на работу. Валя продолжала сидеть у себя в комнате, не находя сил общаться с кем бы то ни было. Степан и Томка вернулись из города, привезя с собой мрачного Юрку, который тут же поднялся к себе на чердак, захлопнул за собой дверь и улегся спать. Иван Александрович отправился рыбачить на озеро, а Катя и Гуля приступили к большому обыску.

За час они переворошили все, что лежало в шкафах и кладовках, несколько раз успели застрять в узких местах и до смерти перепугать Галину Семеновну, собрав при этом целый ворох непонятных бумажек, старых записок и телеграмм. Женьке, которая поинтересовалась, чем они занимаются, Катя немедленно проболталась о поручении тети Маши. Гуля пыталась остановить ее, помня свое торжественное обещание про могилу, но потом испугалась, что Катя снова первая все расскажет и все лавры опять достанутся ей.

– Это… Мы маму будем лечить! – закричала она, перебивая Катю.

Женька прекрасно понимала, что Мария их обманула и что, естественно, ни о каком рецепте речь не идет. Вчерашнее странное поведение матери и без того насторожило ее. Теперь же поиски некой загадочной бумажки явно говорили о том, что Женькина мама вела какую-то непонятную игру.

– Я сама буду искать, – сказала она девочкам. – Поиграйте лучше во что-нибудь.

Гуля и Катя, которым уже наскучили поиски в пыльных углах, с готовностью передали Женьке набитый бумажками пакет и убежали в палисадник. Женька высыпала содержимое пакета на стол и с интересом принялась изучать письменные артефакты. Среди совершенно бессмысленных мятых обрывков ее внимание привлекла выдранная страничка из школьного дневника и фрагмент какого-то письма.

Женька разгладила листок и сумела прочесть следующее: «Галька, если не вернешься со своего БАМа, соберу дочерей и приеду к тебе. И плевать мне, что у вас там воды нету…»

Что такое БАМ и почему там не было воды, Женька не знала. Она понятия не имела о том, что ее бабушка, Галина Семеновна, когда-то давно была комсомольским вожаком и каждое лето возглавляла крупные студенческие строительные отряды, отправляющиеся в глухую Сибирь, а Иван Александрович оставался в очередном военном городке с подросшей Машей и только что родившейся Валей.

В страничке, выдранной из школьного дневника, Женька прочитала суровую запись учительницы. За те годы, что эта страничка провела в укромном месте, красные чернила почти не выцвели.

«Уважаемая Галина Семеновна! Сегодня на уроке математики ваша дочь Тома Седова пела и танцевала, чем сорвала мне урок. Прошу вас, примите меры!»

Догадавшись, что меры так и не были приняты, Женька улыбнулась и смела все бумажки со стола обратно в пакет. Ничего интересного среди них больше не обнаружилось. Она не поняла, что хотела найти ее мама.



А Катя и Гуля решили играть в Снежную Королеву. Поскольку обе они хотели быть Гердой, то, в конце концов, этих смелых и самоотверженных девочек в их сказке оказалось две. С Каем все было проще. Он был один и спал на чердаке.

– Бабушка, у тебя грелка есть? – спросила маленькая Гулбахор у Галины Семеновны.

– Грелка? Какая грелка?

– В которую воду горячую наливают.

Галина Семеновна склонилась к внучке и улыбнулась.

– Есть, – сказала она.

– Дай мне, пожалуйста. И воды в нее налей.

– А тебе зачем?

– Мы в больницу играем. Я буду доктором, как дядя Тетерин.

– Как кто? – удивилась Галина Семеновна.

– Как дядя Тетерин, – твердо повторила Гулбахор.

Поскольку все взрослые в доме называли его только так, она была абсолютно уверена, что это его имя.

Получив от бабушки грелку, девочки собрали по всему дому теплые вещи и стащили их к лестнице, которая вела на чердак. Первой туда заглянула Катя.

Юрка безмятежно спал в гамаке. Ему, наверное, снилась Даша.

Катя помахала рукой Гулбахор.

– Поднимайся, – прошептала она. – Давай сюда одеяло.

За десять минут они переправили на чердак несколько пледов, старое одеяло, бабушкину грелку с горячей водой, два свитера и даже армейский тулуп. Делать это они старались бесшумно, чтобы не разбудить Юрку, но иногда у них все равно что-нибудь падало, они замирали, испуганно смотрели на него, потом серьезно кивали друг другу, шушукались и снова продолжали, как мыши, свою возню. В итоге рядом с Юркиным гамаком на полу образовалась довольно большая куча тряпья.

Еще через несколько минут все эти вещи перекочевали в гамак. Детские ручки были так осторожны, что Юрка даже не шевельнулся, оказавшись укрыт с ног до головы.

Наконец Гулбахор взяла в руки грелку и в нерешительности повернулась к сестре.

– А где у него сердце? – прошептала она.

Катя на секунду задумалась, потом показала пальцем на правую сторону своей груди и уверенно кивнула:

– Вот здесь.

Гулбахор недоверчиво посмотрела на нее.

– Должно стучать, – шепнула она. – У тебя стучит?

– Я не знаю, – пожала плечами Катя.

Гуля подошла к ней и приложила ухо к тому месту, куда показывала ее сестра. Так они стояли несколько секунд. Наконец Гуля выпрямилась и покачала головой.

– Не стучит.

– Может, здесь? – прошептала Катя, прикладывая руку к левой стороне своей груди.

Гулбахор снова склонилась к ней.

– Да, здесь, – улыбнулась она. – Очень быстро стучит.

Гуля выпрямилась и на цыпочках подошла к спящему Юрке. Замерев рядом с его гамаком, она помедлила еще секунду, а затем осторожно опустила грелку ему на грудь.

Через десять минут он весь был покрыт испариной. Лицо его пылало. Катя и Гулбахор сидели на полу, скрестив ножки, и терпеливо ждали результатов своего труда. Они не сводили с Юрки взволнованных глаз. Одно дело слушать, как тебе рассказывают сказку, и совсем другое – быть внутри нее.

Наконец Юрка начал беспокойно шевелиться и неразборчиво бормотать во сне.

– А вдруг не сработает? – испугалась Гулбахор.

– Тогда убежим, – успокоила ее Катя.

Очумевший от жары Юрка открыл глаза, с трудом освободил руку из-под толстого слоя наваленных на него теплых вещей и вытер мокрый от испарины лоб. Затем он спихнул на пол тулуп, сбросил грелку, встал на ноги и, ничего не понимая, огляделся по сторонам. Не заметив сидящих на полу девочек, он еще как во сне сделал шаг в сторону двери, наступил на подвернувшуюся ему под ногу грелку и упал. При этом сильно ударился плечом о сундук.

– Да что это, блин, такое! – Юрка вскочил на ноги и зашипел от боли. – Вы чего тут устроили?!!

Он, наконец, заметил Катю и Гулбахор.

– Не сработало, – еле слышно проговорила Катя.

– Ты теперь нас убьешь? – спросила Гуля, не сводя больших темных глаз с Юркиного лица.

Ей казалось, что участие в сказке предполагает определенную ответственность, и ее личная неудача в сложной сказочной миссии теперь изменит финал.

От ее слов Юрка опешил. Он понял, что она говорит серьезно.

– Чего? – пробормотал он.

– Мы думали, у тебя сердце замерзло, – сказала Катя.

Несколько секунд Юрка смотрел на девочек, на грелку, потом поднял ее и задумчиво постоял с ней в руках.

– Сердце замерзло? – переспросил он.

И девочки дружно кивнули.



Терзаемый совершенно новыми ощущениями, которые вдруг привнесли в его жизнь хаос и полный разлад, Муродали бесцельно слонялся по городу. Через два часа таких блужданий ноги как-то незаметно привели его к воротам военного училища. Он не знал, зачем он пришел сюда, поскольку связь с однокурсниками была давно потеряна, и тем не менее, увидев до боли знакомый КПП сбоку от высоких железных ворот, он почему-то не смог пройти мимо.

Пока он курил первую сигарету, часовые-курсанты не обращали на него никакого внимания. После четвертой они забеспокоились. Внешность нерусская – мало ли что. Вдруг террорист?

– Слышь, мужик, – сказал один из часовых, подходя к Муродали. – Шел бы ты отсюда.

– Расслабься, боец, – ответил тот. – Я здесь учился пятнадцать лет назад.

– Да? – усмехнулся курсант. – Урюком, что ли, торговать?

Глаза Муродали хищно сузились, кулаки сами собой сжались так, что побелели костяшки.

– Щенок, – выдавил он сквозь крепко сжатые зубы.

Все, что на него давило в последнее время – внезапный заем Димке, которого он почти не знал, отвратительная выходка Юрки, а теперь история с Валей и Тетериным, нежданно-негаданно выплывшая из прошлого, – все это мгновенно исчезло, освободило его сердце и голову. Благодаря глупости неосторожного курсанта Муродали снова оказался в своей стихии. В голове у него стало ясно, хорошо и свободно.

Скрутили его только с помощью срочно вызванного наряда милиции. Курсантов на КПП он раскидал как котят.

– Это что у вас происходит? – грозно спросил невысокий полковник, выходя из черной «Волги», которая подъехала к железным воротам.

– Террориста поймали, товарищ начальник училища! – возбужденно закричал один из курсантов, прикрывая рукой подбитый глаз.

Муродали уже заталкивали в милицейский «уазик». Полковник вгляделся в его лицо.

– Мирзоев! – крикнул он. – Мирза, ты, что ли?

Муродали обернулся на голос.

– Саня? – он тоже удивился, увидев своего однокурсника.

– Отпустить немедленно, – приказал полковник милиционерам, и те послушно сняли наручники с рук Муродали.

– Тебя где носило? – продолжал полковник, широко раскидывая руки, чтобы обнять приближающегося к нему друга. – Ты же вроде у Лебедя воевал?

– Саня! – радостно засмеялся Муродали, обнимая его. – Как я рад тебя видеть!

Глава 8

Таким образом, к шестому дню после отъезда Димки в дружной семье обитателей дома на Озерной установилась полная идиллия. Человеку, имеющему тривиальные представления о жизни, то положение, в котором оказались, а вернее – сами себя поставили эти люди, скорее всего, идиллией бы не показалось. Однако если взглянуть на всю эту историю чуть более внимательно, а главное – с любовью к людям, то обнаружится, что впервые за пятнадцать лет большая семья собралась вместе; что давно покинутые два пожилых человека наконец перестали испытывать одиночество; что доведенная до отчаяния девочка, пытавшаяся привлечь к себе внимание попыткой суицида, снова ощутила вкус к жизни; что у ксенофоба появилась возможность кросскультурных коммуникаций; что две сестры, рассорившиеся, как им казалось, на всю жизнь, нашли почву для примирения; и самое важное – у всех этих растерянных и слегка разочарованных в жизни людей появилась надежда. У них появилось то, от чего они давно отвыкли, – им теперь было что ждать. То есть, с одной стороны, их объединил человек, который забрал у них деньги, и даже не столько, деньги, сколько нормальные бытовые условия жизни, причем забрал он все это ради совершенно авантюрной и, вполне возможно, недостижимой цели; однако с другой стороны, – не все то, что кажется нам негативным, на самом деле является таковым. Многое скрыто от нашего начального понимания, и плоды радости, которые, в конце концов, вкушает человек, зачастую имеют привкус боли, горечи и разочарований. Впрочем, нетривиальный наблюдатель понимает, что страданий на старте не избежать.

Всю эту семейную идиллию в одночасье разрушил Димкин одноклассник, про которого на Озерной совсем забыли. Однако он не забыл про них. Витя Гробман явился обитателям дома, как всадник Апокалипсиса, облаченный в офисный костюм, сжимая в руке какую-то зловещую видеокассету.

Оказалось, что новая приятельница Юрки девочка Даша в ту ночь была с камерой не просто так. Камера принадлежала не ей, а местному телевидению, где она проходила практику после четвертого курса журфака. Даша мечтала снять такой материал, с которым ее встретили бы с распростертыми объятиями в самом престижном московском вузе. Ей было тесно в провинциальном университете. Даша грезила о старинном особняке на Моховой.

Дорога туда лежала через исключительную академическую успеваемость, здоровое честолюбие и непременно убойный материал. После недолгих размышлений Даша решила, что таким материалом могут послужить местные ксенофобы. Поэтому она далеко не случайно оказалась на площади, где собирались эти угрюмые представители человечества. И не случайно подошла к Юрке, когда соратники оставили его одного.

Юрка же в приступе откровения и еще потому, что он был зол на своих родных, зачем-то рассказал ей про квартиры, про быстрый кредит, про тендер на поставку компьютеров для городских и районных школ, а самое главное – про Димкиного одноклассника в областной администрации, с помощью которого тот умудрился получить заказ.

Даша не забыла включить камеру, соврав, что получила ее в подарок на день рождения и просто хочет снять Юрку на память, а сама потом отнесла запись своему телевизионному начальнику по фамилии Бабаян, чтобы опробовать материал на нем.

Бабаян материал одобрил и даже пообещал пунцовой от счастья Даше поставить его в эфир, после чего немедленно отправился к Вите Гробману и сообщил ему, что похоронит его блестящую и стремительную карьеру. Он ясно не высказал, чего от него хотел, но Вите было понятно, что хочет он многого.

Витя, как умный человек, не хотел делиться, поэтому отправился на Озерную, чтобы лишить ТВ-упыря доказательной базы, забрав договор со своей подписью.

– Вы мне скажите, где Димка? – спросил он после публичного просмотра кассеты, стараясь отвлечь внимание онемевших обитателей дома от своих истинных намерений.

– Димка? – растерянно переспросил Степан и посмотрел на Марию.

Та поняла, что ей надо принять удар на себя.

– Он скоро приедет, – уверенно начала она, и дальше поток ее слов полился легко и непринужденно.

Из ее речи вытекало, что самолет с Димкой на борту если не кружит с выпущенными шасси где-то над Озерной, то вот-вот сядет в местном аэропорту. Вите Гробману был на руку энтузиазм Марии. Она эффективно заговаривала зубы своим родственникам вместо него. Поэтому когда она закончила свой пламенный монолог, он как о чем-то совсем незначительном попросил показать ему договор. Женька сходила в комнату к бабушке и принесла бумагу.

– Вот и чудесно, – вздохнул Витя Гробман, убирая договор в свой портфель и даже слегка погладив его от удовольствия. – А вы со своей стороны должны гарантировать мне, что это интервью не пойдет в эфир.

– Как мы можем это гарантировать? – пожал плечами Тетерин.

– А это ваша забота, – улыбнулся Витя. – Только если это покажут по телевизору, считайте, что никакого договора у нас с вами не было.

– Как это не было? – возмутился Степан. – Куда нам без тебя столько компьютеров? Солить их, что ли?

– А это как вам угодно. Можете посолить.

Здесь Витя явно перегнул палку. В его намерения не входило дразнить и без того сильно попавших лохов. Ощутив, что Степан может сейчас взорваться, он быстро сменил тон.

– Да вы не волнуйтесь, – как можно более безмятежно сказал он. – Никуда договор ваш не денется. Просто пока полежит у меня. А когда Димка приедет, пусть сразу мне позвонит. Все будет нормально, не беспокойтесь.

С почтением пожав руку Ивану Александровичу и галантно простившись с Галиной Семеновной, чьи блинчики со сметаной он обожал еще со школьных времен, Витя отбыл с Озерной.

После его ухода в комнате воцарилось молчание. Никто не знал, что сказать, и вместе с тем они боялись разойтись по своим комнатам, как будто понимая, что они теперь приговорены друг к другу и что лучше им оставаться вместе, пусть даже молча, пусть даже совершенно не зная, что сказать. Они сидели так до тех пор, пока заскучавшая Гуля не потянула Валю за рукав.

– Мам, а что такое «чучмеки»? – спросила она.

«Чучмеками» Юрка в своем интервью несколько раз назвал новых родственников, приехавших из Приднестровья. Во время просмотра никто не обратил на это слово особенного внимания, им было не до этого, а Томка с бабушкой вообще поначалу просто обрадовались Юркиному дебюту на телевидении. К тому же до приезда Муродали это словечко вполне могло промелькнуть в их собственном обиходе. Однако теперь в устах маленькой Гулбахор оно прозвучало грубо и неуместно.

Муродали подошел к дочери, взял ее на руки и молча вышел из комнаты. Степан повернулся к сыну.

– Ну, ты урод, – сказал он. – Да еще подставил нас.

– Я все исправлю, – твердо сказал Юрка.



Но исправить всего он не мог. История с интервью и отнятым из-за него договором была далеко не последним испытанием в этот день для обитателей дома на Озерной.

Когда Женька пошла в комнату к бабушке за договором для Вити Гробмана, в папке с бумагами из областной администрации она нашла бумажку с Димкиным адресом в Китае. Иван Александрович нашел для этой записки действительно хорошее место, в которое ни Мария, ни девочки почему-то не заглянули. Быть может, потому, что это место было слишком очевидным.

Женька убрала адрес в карман джинсов, вернулась в комнату к остальным, передала договор Вите Гробману и тихонько уселась в углу, сжимая бумажку в кармане. После того, как счастливый Витя ушел, а Гуля задала свой вопрос, в комнату легкой тенью проскользнула маленькая Катя. Она чувствовала, что произошло что-то нехорошее, и поэтому хотела подбодрить взрослых, проявив к ним свое внимание.

– Вот сколько мы с Гулей собрали, – протянула она Марии пакет, набитый бумажками.

– Да, да, пойдем, – негромко сказала Мария, забирая у нее пакет и выводя ее за руку из комнаты.

Женька тут же последовала за ними. Когда она поднялась в комнату родителей, Мария с Катей сидели у маленького стола, разбирая ворох бумажек.

– А вот эта? – говорила Катя, разворачивая очередной клочок.

– Это не то, – нетерпеливо отвечала Мария.

– А вот это?

– И это не то. Катя, ну что вы какой-то мусор собрали?

Женька стояла у них за спиной. Ни Мария, ни Катя ее не замечали.

– Ты вот это ищешь? – наконец сказала она, протягивая матери Димкин адрес.

Мария удивленно посмотрела на дочь.

– Откуда он у тебя?

Женька убрала руку с бумажкой за спину.

– А ну дай сюда, – потребовала Мария.

Женька покачала головой.

– Я кому сказала, – Мария повысила голос.

Женька отступила от нее на два шага.

– Мама, зачем тебе Димкин адрес в Китае? Ты же сама сказала, что он звонил тебе из Благовещенска.

Мария встала из-за стола.

– Женя, дай сюда эту бумажку.

Женька отступила еще на шаг, приближаясь к балкону.

– Ты же сказала, что с ним все в порядке! Ты всем соврала?

Мария попыталась схватить ее за руку и отнять адрес, но Женька вырвалась и выскочила на балкон.

– Ну почему ты всегда врешь? – закричала она. – Почему даже мне не можешь сказать правду? Ты же никого не любишь! Ни меня, ни папу! Ты всем врешь!

Иван Александрович, который в этот момент вышел в палисадник, услышал Женькин крик наверху и поднял голову.

– Женя! – обеспокоенно позвал он.

– Ну, что ты орешь? – негромко сказала Мария Женьке, услышав голос отца. – Прекрати немедленно.

Она сделал шаг в сторону дочери, но та быстро захлопнула перед ней стеклянную дверь, навалившись на нее с той стороны.

– Открой, – потребовала Мария.

Женька решительно помотала головой. Димкин адрес она по-прежнему сжимала в руке.

– Не дури, – сказала Мария, стараясь держать себя в руках. – Отдай мне, пожалуйста, эту записку.

– Скажи им правду! – продолжала кричать Женька. – Скажи, что Димка пропал! Его ведь никто не ищет!

– Нельзя говорить. Подумай, что здесь начнется!

Обеспокоенный Иван Александрович еще не понимал, что происходит. Он видел только, что его внучка зачем-то держит балконную дверь.

– Женя, – снова позвал он ее. – Что случилось?

Услышав его, Женька бросилась к перилам.

– Стой! – попыталась остановить ее Мария, но было поздно.

– Дима пропал! – закричала Женька с балкона. – Мама все врет! Он ей не звонил!

– Как не звонил? – проговорил Иван Александрович и схватился рукой за сердце.

В следующее мгновение он осел на землю, неловко подвернув под себя ногу и хватая ртом воздух.



Через полчаса пошел сильный дождь. Гулбахор и Муродали сидели на крыльце под навесом, наблюдая за тем, как в лужах лопаются пузыри. В одной из луж Гуля заметила очки Ивана Александровича. Вскочив на ноги, она выбежала под дождь и подняла их.

– Папа, а дедушка умрет? – спросила она, вернувшись под навес и протягивая очки Муродали.

В комнате над Иваном Александровичем, который с закрытыми глазами лежал на кровати, склонился врач «Скорой помощи». За спиной у него напряженно молчал Тетерин. Остальные столпились у входа в комнату. Мария с бледным лицом стояла позади всех. Откуда-то с улицы долетал бесконечный монотонный собачий лай.

На веранде Галина Семеновна резала лимон. Порезав его весь, она налила стакан чаю, поставила его на блюдечко, взяла три куска рафинада и аккуратно выложила их по краю блюдца. Рука ее при этом немного дрожала. Выложив рафинад, она на мгновение замерла, а затем поправила кусочки сахара, стараясь добиться, чтобы они лежали на одинаковом расстоянии друг от друга. Не положив в чай ни одной дольки нарезанного лимона, она взяла блюдце со стаканом и направилась в дом.

Галина Семеновна прошла мимо расступившихся детей и внуков и остановилась рядом с врачом. Тот поднял голову, удивленно посмотрев на блюдце со стаканом в ее руке, но Галина Семеновна смотрела в лицо Ивану Александровичу.

– Это не нужно сейчас, – сказал врач. – Спасибо.

Томка приблизилась к матери и обняла ее за плечи.

– Мам, пойдем…

Забрав у Галины Семеновны блюдце, она увела ее из комнаты.

Мария шепотом позвала дочь:

– Женя, иди сюда.

Выйдя на веранду, она с укором посмотрела на Женьку.

– Добилась, чего хотела? Адрес давай.

Та протянула ей клочок бумажки и молча вернулась в комнату к остальным.

Мария вынула телефон.

– Алло, это гостиница? – сказала она, быстро набрав номер. – Алло, вы меня слышите?

Муродали, который по-прежнему сидел на крыльце, обернулся и посмотрел на нее.

– По-русски кто-нибудь разговаривает? – продолжала Мария. – Рашн? По-русски!..

Опустив телефон, она посмотрела на Муродали.

– Ты китайский язык случайно не знаешь?

Муродали отвернулся, и Мария снова пошла за Женькой.

– Иди сюда, – опять прошептала она.

Степан проводил их долгим тяжелым взглядом.

На веранде Мария схватила с блюдца стакан, который до этого вынесла из комнаты Томка, и сделала несколько жадных глотков.

– Они там по-русски не говорят, – сказала она, опять набирая номер. – Спроси у них по-английски.

– Что спросить? – Женька с вызовом посмотрела матери прямо в глаза.

– Про Диму спроси! – взорвалась Мария.

Женька взяла у нее телефон, и в этот момент на веранду вышел Степан.

– Я не понял! – зашипел он на Марию. – Ты чего нам мозги парила? Где этот Дима?

– Степа, сейчас не до тебя, – быстро сказала Мария, не сводя глаз с дочери.

– Ах ты, зараза! – Степан угрожающе двинулся к ней.

На веранду выглянула Валя.

– Ну вы что, совсем уже? – нервно прошептала она. – Нашли время…

Не обращая на Степана ни малейшего внимания, Мария вытолкнула Женьку на крыльцо. Муродали подвинулся, чтобы дать ей место.

Услышав, наконец, в трубке ответ, Женька резко вскинула руку над головой, и все замерли, как будто играли с ней в «Море волнуется раз».

– Hello, – сказала в телефон Женька. – Can I speak with Dmitry Sedov, please? Hello? Do you speak English?

Муродали поднялся со ступенек крыльца. Гуля тоже вскочила на ноги.

Женька еще секунду послушала голос в трубке, а затем протянула телефон Марии.

– Они не говорят по-английски.

Степан, который все это время, сам того не замечая, задерживал дыхание, шумно выдохнул.

– Я не понял… Где этот Дима?

– Не знаю, Степа, – обреченно покачала головой Мария. – Никто не знает.

Глава 9

Наутро у Марии родился новый план. Эта девушка так легко не сдавалась. Проворочавшись в бессонной постели полночи, она поняла, кто поможет ей позвонить в Китай.

Едва только рассвело и за окном защебетали первые птицы, она проскользнула в комнату Степана и Томки.

– Степа, – прошептала она, легонько коснувшись плеча своего зятя. – Вставай.

Степан вздрогнул, зашипел от внезапной боли и открыл глаза.

Вечером, после того как уехал врач, сказавший, что инфаркта у Ивана Александровича нет, а он просто переволновался, в доме на Озерной началось выяснение отношений. Обвиняли то Димку, то Женьку, то Марию, то собачью жизнь, то друг друга. В пылу взаимных упреков Томка проболталась о том, что это Муродали и Тетерин угнали «КамАЗ», чтобы повлиять на Степана и вовлечь его в общую авантюру. Она искренне хотела оказаться в этот момент на стороне мужа и прикрыть свою собственную вину, однако Степан неверно оценил Томкин порыв. Он так рассердился, что немедленно захотел кого-нибудь треснуть, но поскольку остатки человеколюбия не позволили ему броситься на людей, он выскочил на улицу, схватил огромную жердь и размахнулся, чтобы врезать изо всех сил хотя бы по сараю. В этот момент нога его поскользнулась, и он как-то очень неправильно упал.

– Спина… – жалобно простонал он из лужи, и весь оставшийся вечер обитатели дома занимались лечением его радикулита, время от времени еще иногда обмениваясь упреками, жалобами и словами поддержки.

Так миновавшая гроза еще ворчит отдельными раскатами грома, которые не страшно уже долетают из-за дальнего леса и озера.

Теперь Степан посмотрел на склонившуюся над ним Марию и вежливо попросил:

– Уйди. Видеть тебя не могу.

– Придется, – кивнула она. – Поехали на рынок.

Томка зашевелилась, проснулась, но не открыла глаза.

– Зачем на рынок? – продолжал Степан.

– Там китайцы. Они помогут нам позвонить.

Степан приподнялся, но тут же сморщился и страдальчески застонал.

– Только давай быстрее, – заторопила его Мария. – Пока все спят. Съездим вдвоем – и все.

Через пять минут в кабине «КамАЗа» сидели практически все обитатели дома на Озерной. С трудом усевшись за руль, Степан хмуро оглядел свою невыспавшуюся, притихшую родню.

– Точно никого не забыли? – хмыкнул он.

– Ты Томе своей спасибо скажи, – пробурчала Мария, не глядя на сестру.

– Чуть что – сразу я, – парировала Томка.

– Да-а, – вздохнул Степан. – Жалко, дед приболел. Так бы и он прокатился.



Когда «КамАЗ» остановился рядом с рынком, взрослые выбрались из кабины и столпились у радиатора, а Катя и Гуля тут же пересели за руль. Им хотелось поиграть в шоферов, поэтому они начали крутить баранку, дергать рычаг переключения скоростей, и, наконец, Катя нажала на гудок.

Степан как ошпаренный отскочил от радиатора и схватился за поясницу.

– А ну, брысь оттуда! – закричал он. – Юрка, вытаскивай их!

Обойдя кабину, Юрка открыл дверцу и увидел улыбающуюся до ушей сестру.

– Поймаешь? – крикнула Катя.

Не дождавшись ответа, она раскинула руки в стороны и ласточкой прыгнула сверху на брата, который поймал ее в воздухе и поставил на асфальт.

– И меня! – закричала Гуля.

Юрка едва успел выпрямиться, а Гуля уже летела на него из кабины. Слегка потеряв равновесие, он все же поймал ее, и на секунду их лица оказались очень близки. От радости полета, от необычности всего, что происходило и что переполняло ее, Гуля неожиданно обхватила Юрку руками за шею и порывисто прижалась к нему.

В этот момент у него за спиной раздался знакомый ему голос:

– Здорово, Юрка.

Он знал, что его приятели часто бывают на рынке – у них тут были какие-то важные дела. Суть этих дел оставалась тайной, поскольку организация вообще во многом строилась на секретах, и спрашивать о них Юрка не имел права. Он знал, что мог встретить на рынке своих старших товарищей, однако из-за общей тревоги, охватившей обитателей дома, как-то уже не подумал, что садится в машину с таджиками.

Теперь он осторожно попытался расцепить обхватившие его шею руки Гулбахор, но девочка прижалась к нему еще крепче. И тогда Юрка обернулся.

– Здорово, Еж, – сказал он.

– Здорово, – радостно повторила за ним Гулбахор.

Совершенно опешивший Юркин бритоголовый начальник уставился на девочку.

– Что-то я не понял… Это у тебя кто?

– Я Гулбахор, – звонко сказала она. – А вот Катя!

Гуля показала пальцем на Юркину сестру, которая все еще стояла рядом.

Из-за кабины появился Муродали. Быстро оценив ситуацию, он подошел к Юрке и забрал у него из рук дочь.

– Что-то я не понял, – повторил Еж. – Откуда эти мартышки?

– Что ты сказал? – повернулся к нему Муродали.

Поняв, что он сейчас может напугать Гулю, Муродали осторожно поставил ее на асфальт.

– Иди к тете Томе, – мягко сказал он и снова обернулся к Ежу.

– Так что ты там говорил?

Стоявший перед ним крепкий парень с бритой головой и бесцветным взглядом совершенно не пугал его. Наоборот, ему было даже забавно, что кто-то может ему так хамить. За долгие годы в армии, а тем более учитывая боевой опыт, Муродали привык жестко подавлять не то что неподчинение, но даже простое невнимание к своим словам, в то время как здесь он почти с радостным изумлением встретил вдруг случай прямой агрессии. Больше всего его забавляло то, что стоявший перед ним бритоголовый, наверняка считавший себя сильным и страшным, понятия не имел о том, что он уже не охотник, а жертва.

Сделав упругий шаг в его сторону, Муродали почти без замаха, на который противник мог бы среагировать, нанес ему короткий и точный удар в нижнюю челюсть. Еж нелепо взмахнул руками и уселся на попу, качая головой. Для него это было совершенно новое ощущение, поскольку в нокдаун его до этого никто не отправлял. Да и таджика, командовавшего разведротой, ему встречать раньше не доводилось.

Юрка бросился к Муродали, но Томка, которая выскочила из-за «КамАЗа», повисла на сыне и оттащила его в сторону. Муродали опустился рядом с Ежом на одно колено, взял его за ворот черной футболки, занося руку для второго и гораздо более сильного удара. Еж по-прежнему не мог сфокусировать взгляд и, как герой научно-фантастических сериалов, явно пребывал где-то в параллельном пространстве.

– Салабон, – усмехнулся Муродали. – Даже дух робкий такой удар держит. В армию бы тебе. Ну, вставай…

Он помог Ежу подняться, затем отряхнул ему брюки и легонько подтолкнул его в сторону рынка.

– Шагай, боец. И в другой раз – следи за языком. Мало ли на кого нарвешься.

Еж нетвердой походкой отправился восвояси, а Томка, наконец, отпустила вырывающегося Юрку.

– Ты кого бьешь! – закричал тот. – Достал уже! Вали туда, откуда приехал! Еж! Еж! Подожди меня!

Он бросился за своим старшим товарищем, но тот оттолкнул его и скрылся за воротами рынка.

Муродали взял дочь за руку.

– Слушай, ты чего устроил? – наехала на него Томка. – Нашел, с кем связаться. Мужик ведь здоровый! Иди, найди себе таких же лбов! Они же дураки просто…

Муродали повернулся и пошел прочь, уводя с собой Гулю.

– Ты куда? – закричала ему вслед Томка.

– Да оставь ты его, – дернул жену за рукав Степан. – Пошли китайцев искать.



Но китайцев Томка искать не стала. Вместо этого она побежала за Юркой, который исчез где-то позади овощных рядов, а Катя увязалась за нею.

Степан и Мария через десять минут стояли рядом с теми прилавками, где торговали китайцы. Вокруг них столпилось как минимум десять веселых узкоглазых продавцов. Все они галдели на своем языке, смеялись, хлопали в ладоши и пытались отнять друг у друга мобильный телефон Марии. Степан возвышался над ними как императорский пингвин, дождавшийся, когда его потомство вылупится на свет.

Наконец он не выдержал:

– Так, хлопчики! А ну, тихо!

Китайцы примолкли, а Степан поморщился от боли, потирая поясницу.

– Кто по-русски из вас говорит?

Все китайцы с готовностью подняли правую руку. Степан обвел их взглядом и выбрал того, что стоял рядом с ним.

– Вот этот вроде смышленый, – сказал он Марии, а потом повернулся к тому китайцу, который держал телефон. – А ну-ка, отдай ему трубку.

Китаец пробормотал что-то и прижал телефон к груди.

– Отдай, говорю. Оглох, что ли?

Китаец радостно закивал и начал набирать какой-то номер.

– Эй, эй! Ты кому звонишь? – заволновался Степан. – А ну, дай сюда!

– По-моему, он тебя не понимает, – сказала Мария.

– А чего тогда руку тянул?

Она пожала плечами.

– Видимо, на всякий случай.

– Короче, валим отсюда, – сдался Степан. – Без толку это все. Я сейчас от боли уже завою.

– Ладно, поедем к Тетерину, – согласилась Мария. – Пусть покажет тебя хирургу.

Степан отнял телефон у китайца и махнул притихшим торговцам рукой:

– Свободны. Быстро по рабочим местам.

Однако те не двинулись с места. Они еще чего-то ждали от странных русских, которые зачем-то давали им телефон.

– Да ну вас, – вздохнул Степан и двинулся к выходу с рынка.

Заботливые китайцы проводили его и Марию до самых ворот.



Вернувшись на Озерную, Муродали сразу прошел с дочерью к себе в комнату и начал собирать вещи. Гулбахор помогала ему, радуясь предстоящей дальней поездке. Единственное, о чем она немного грустила, – это то, что нельзя будет взять с собой Катю. Гуля побросала всех своих кукол в рюкзачок, и, когда вошла Валя, она уже была готова к отъезду.

Остановившись на пороге, Валя посмотрела на Муродали, который даже не обернулся и продолжал возиться с большим чемоданом.

– Ты куда-то собрался?

– В Душанбе, – ответил он, застегивая молнию на чемодане. – Давно не был на Родине.

– Мам, собирайся быстрее, – протянула Гулбахор.

Валя стремительно прошла через комнату, села на кровать рядом с Гулей и прижала ее к себе, как будто испугалась вдруг потерять ее.

Муродали выпрямился, посмотрел на жену и сказал именно то, что она боялась услышать:

– Мама приедет попозже.

Валя окончательно сникла.

– Ты неправильно ее одел.

– Ничего. Сами разберемся.

Этой фразой Муродали провел между ними последнюю черту. Теперь он и Гулбахор были по одну сторону мгновенно возникшей стены отчуждения, а Валя со своей прежней семьей – по другую.

– Это из-за Тетерина? – проговорила она, ненавидя сами эти слова и себя за то, что она их произносит.

– А почему ты сразу подумала о нем?

Он совершенно не ожидал, что эта тема всплывет в их разговоре, но теперь, когда она все же всплыла, его захлестнула ревность.

– Ты что, специально потащила нас всех сюда? Узнала про то, что сестра твоя с ним разводится, и сорвалась с места? Мы из-за этого в такой спешке продавали дом? Я из-за этого отдал все деньги твоему брату?

Голос Муродали повышался, Гулбахор испуганно втягивала голову в плечи, а Валя, отвернувшись от мужа, гладила дочь по голове. Ей было до слез обидно слышать все, что он говорит, но возразить она не могла.

– Решила не упустить своего шанса? – несло Муродали. – Давай! Может, получится на этот раз! Я тебе не помеха.

Он даже понятия не имел, насколько он был в этот момент неправ. Валя вернулась в родной город отнюдь не ради воспоминаний о первой любви. У нее была гораздо более веская причина, однако о ней она уж точно не могла сказать мужу.

– Тогда поезжай один, – проговорила она, прижимая девочку к себе. – Я Гулю тебе не отдам…

– Тоже мне мать нашлась! – хлестко ответил Муродали.

От его слов Валя вздрогнула, как будто ее ударили по лицу. Секунду она прислушивалась к чему-то внутри себя, затем отпустила Гулю, встала и медленно вышла из комнаты.

– Поехали, – сказал Муродали, поднимая чемодан с пола.

Гуля закрыла лицо ладошками и помотала головой.

– Я не хочу без мамы, – прошептала она.

Муродали снова опустил чемодан на пол. Только теперь он осознал, что все сказанное им было сказано в присутствии дочери. То есть он понимал, что она сидит здесь, находится в комнате, слушает его гневные и обидные слова, но то, что она не просто ребенок, а человек – и значит, слышит его и страдает, – это он понял только сейчас.

Муродали сел на чемодан и, словно повторяя движение дочери, спрятал лицо в ладонях.



До поликлиники, где работал Тетерин, Степан доехал, как говорят в спорте, уже только на «морально-волевых». Неясно, почему комментаторы опускают в своей речи слово «усилия», но для того, чтобы выбраться из кабины «КамАЗа», подняться на крыльцо, а затем на третий этаж, Степану потребовались именно они, при этом неимоверные.

Войдя в кабинет Тетерина, он опустился на кушетку так осторожно, как будто боялся, что она заминирована. Медсестра Танечка увидела входящую следом за ним Марию, вспыхнула и спряталась за ширмой. Мария в свою очередь тоже заметила этот маневр, а также и то, что медсестра была весьма симпатична и, главное, молода. Эти два факта, впрочем, вряд ли обеспокоили бы ее, если бы не та поспешность, с которой девушка ретировалась из поля зрения. Мария задумчиво посмотрела на ширму, потом на Тетерина, который уже ощупывал Степана, а потом на его новенький плащ, висевший у входа.

«… и плащик зачем-то себе прикупил», – завершила она свою мысль, начало которой формулировать ей не хотелось.

– Можно попробовать акупунктуру, – сказал Тетерин. – У нас есть хороший специалист.

– «Аку» чего? – насторожился Степан.

– Акупунктуру, – спокойно повторил Тетерин, не вдаваясь в подробности.

– А-а, – протянул Степан. – Ну, давай.

Разумеется, он не понял, о чем идет речь, но Тетерин был в белом халате, а спина болела уже так сильно, что Степан готов был согласиться даже на раскаленный утюг.

Через минуту они втроем вошли в соседний кабинет, стены которого были увешаны плакатами. Люди на этих плакатах щетинились иголками и безмятежно улыбались, очевидно, испытывая большое удовольствие от того, что кто-то вогнал в них десятки огромных игл.

– Ежики какие-то, – простонал Степан.

– А это на каком языке? – спросила Мария, указывая на иероглифы под рисунками.

Тетерин пожал плечами.

– Не знаю. На китайском, наверное.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел плотный невысокий человек с лицом азиата.

– Здравствуй, Лю, – начал Тетерин. – Я тебе пациента привел…

Однако Мария не дала ему договорить.

– Извините, пожалуйста, – обратилась она к вошедшему. – А вы случайно не из Китая?

– Из Китая, – улыбнулся тот.

– Что же ты молчал? – с упреком посмотрела она на мужа.

Тетерин, которому успели рассказать о фиаско на рынке, наконец догадался, отчего она так взволновалась, и виновато развел руками.

– Да я как-то не подумал.

– Ты как всегда в своем репертуаре, – Мария повернулась к умельцу игольных дел и быстро сменила тон. – Вы не могли бы помочь нам с телефонным разговором в Китай?

– Конечно, могу, – с готовностью кивнул тот. – Только сначала надо больному помогать. Кто больной?

– Я, – морщась от боли, подал голос Степан.

– Вот сюда ложитесь, – китаец указал на кушетку.

– Вы не понимаете, – заторопилась Мария. – Это очень важно…

Но китаец был непреклонен.

– Важно больному помогать. Дела – потом.

Через десять минут утыканный иглами Степан с блаженной улыбкой лежал на кушетке, а китаец с лицом Будды, обретшего просветление, искал на его спине свободное местечко еще для одной иголки.

– Так хорошо? – говорил он.

– Ой, хорошо, – отвечал Степан. – Ой, брат, хорошо. Где же ты раньше был!

– А может, вы пока позвоните, а я вместо вас повтыкаю? – прервала их совместный транс нетерпеливая Мария.

В этот момент она была крайне далека от того, чтобы оценить внезапное увлечение Степана Востоком.

– Эй, эй! Ты кончай! – испугался он. – Вы ей там не давайте.

Впрочем, Лю уже закончил со своими иглами.

– Все, – сказал он, выпрямляясь. – Теперь будем звонить.

Мария быстро набрала номер, который она успела выучить за ночь, и протянула телефон Лю.

– Дмитрий Седов, – шепнула она. – Спросите у них про Седова.

Лю быстро поговорил в трубку по-китайски, а потом поднял взгляд на Марию.

– Они говорят, что русские у них в гостинице уже не живут. Господин Седов и второй человек выписались и уехали.

– Какой второй? – насторожилась Мария. – Он что, там был не один?

– Нет, не один, – помотал головой Лю. – Они вдвоем приехали. И номер был забронирован на двоих.

– А как зовут этого второго? Вы спросите у них, пожалуйста.

Лю с готовностью кивнул и снова заговорил в телефон по-китайски.

– Его зовут Николай, – сказал он через несколько секунд. – Он приезжал обувь закупать.

– Обувь? – растерянно переспросила Мария.

– Да, обувь, – радостно улыбнулся Лю, как будто именно это обстоятельство было для него залогом неизъяснимого китайского счастья. – И еще они говорят, что господин Седов просил передать всем, кто ему позвонит из России, чтобы о нем не беспокоились. С ним все в порядке.

– Вы с ума сошли! – возмутилась Мария. – Что значит – в порядке?

Лю вежливо улыбнулся и протянул ей телефон.

– Они так говорят.

Глава 10

После китайских иголок Степану стало намного лучше, и решено было немедленно приступить к идентификации таинственного Димкиного попутчика. Из телефонного разговора о нем было известно только два факта – его звали Николай, и он торговал обувью.

Вернувшись на рынок, где они забрали оставшихся там Томку и Катю, Степан и Мария быстро обошли все обувные точки. Ни один из торговцев на рынке не смог им помочь. Торговцев звали Андреями, Павлами и Саидами. Николаев среди них не обнаружилось. Зато они назвали адреса всех обувных магазинов в городе, и наши герои немедленно отправились по этим адресам.

В четвертом по счету магазине владельца звали Николай. Об этом узнала Мария, которая вызвалась пойти на разведку и подслушала разговор двух продавщиц. Девушки обсуждали хозяина и, между прочим, обмолвились, что он недавно вернулся из Китая.

– Есть! – сказала Мария, забираясь в кабину «КамАЗа».

Выслушав ее аргументы, Степан вынул откуда-то из-под сиденья небольшую изящную монтировку и хотел отправиться в магазин для дальнейшей беседы.

– Дурак, что ли? – остановила его Томка. – Прямо отсюда всех в милицию заберут.

– А чего делать? – набычился Степан. – Надо же про Диму как-то узнать.

– Языка брать будем, – решительно свела брови Томка.

В детстве она обожала фильмы про войну.

Подходя с дочерью к магазину, Томка слегка волновалась – она давно мечтала сыграть настоящую драматическую роль, и теперь ей, наконец, представлялась такая возможность. Катя должна была исполнить роль второго плана.

– Справишься? – спросила ее Томка.

Катя серьезно кивнула, и они вошли в магазин.

Рядом с продавщицами стоял молодой человек, странным образом внешне похожий на Димку. Томка ожидала увидеть кого-то постарше, поэтому на мгновение растерялась. Она планировала сыграть образ кроткой девицы-инженю, но теперь по ходу «пьесы» ей пришлось менять актерскую установку. При таком раскладе ей больше подходила роль опытной дамы, попавшей в сложные обстоятельства. Впрочем, разница в возрасте с Николаем была не так велика, поэтому «опыт» дамы не исключал эротических контекстов. Томка незаметно расстегнула две верхние пуговицы на своей блузке.

– Извините, – томно сказала она, подходя к молодому человеку. – С кем я могу поговорить по поводу реализации товара?

Никогда еще столь прозаические и далекие от чувственной жизни слова не звучали так сексуально. Обе продавщицы впились в нее взглядами.

– Со мной, – улыбнулся молодой человек. – А что у нас за товар?

Томка покосилась на продавщиц и на секунду скромно опустила глаза.

– А можно наедине? – как можно более сдержанно сказала она.

– С вами – с большим удовольствием, – ответил он. – Подсобка подойдет?

– Подсобка? – переспросила она, задумавшись на секунду. – Подойдет.

И улыбнулась.

В подсобке она расположилась на большом ящике, прижала к себе Катю и приняла позу скорби.

– Меня зовут Вероника.

– Очень приятно. А меня – Николай. Слушаю вас.

Томка вздохнула и с легкой слезой в голосе повела свою сцену:

– Вы знаете, Николай, меня бросил муж…

– А я здесь при чем? – удивился молодой человек.

– Да вы ни при чем. Это все он. Уехал на море с какой-то вертихвосткой.

– Негодяй, – притворно поддержал ее собеседник.

– Я сначала была на грани нервного срыва… Мы с Аленушкой остались одни во всем мире.

Новое имя не понравилось Кате, но она даже бровью не повела. Лично она предпочла бы «Гуля». Или, на худой конец, «Наталья Орейро». Но раз мама сказала «Аленушка» – надо было этому соответствовать. Катя представила себе грустную девочку, которая сидит в темном лесу на огромном камне, и даже немного всхлипнула.

Томка с благодарностью погладила ее по плечу и продолжала свой номер:

– А потом он мне позвонил и сказал, что я могу забрать всю партию каких-то дурацких кожаных курток.

При этих словах в глазах Николая засветился живой интерес.

– Так и сказал, – дожимала его Томка. – В качестве компенсации. Вы представляете? Какой цинизм… А что мне делать с этими куртками? На рынок, что ли, идти?

В голове у Николая уже завертелись какие-то цифры.

– Большая партия? – спросил он.

– Штук двести или триста… Я не считала.

Количество Николаю понравилось.

– А производство?

– Турция… А я могу вам показать. Это совсем близко. Я на Озерной летом живу. У мужа там дом… Точнее, у бывшего мужа. А теперь мы там с Аленушкой совсем одни. Да ведь, Аленушка?

Понимая, что она приближается к логическому концу своей сцены, Томка уже открыто пустила слезу в голос. В драмкружке ее научили: финал – самое важное.

– Ну, что же, – сказал Николай, глядя на Томку и прикидывая свои шансы, очевидно, не только на бизнес. – Давайте посмотрим… ваши куртки.

– Я буду вам очень признательна, – репликой на поклон завершила свое выступление Томка.

Чинно усевшись в дорогой автомобиль Николая, «Вероника» с «Аленушкой» проследовали на Озерную. «КамАЗ» ехал за ними.

Когда Николай следом за Томкой поднялся на крыльцо и вошел на веранду, Валя, Галина Семеновна и Женька, лепившие пельмени, приветливо посмотрели на него.

– Вы же сказали, что вроде одна живете, – слегка удивленно сказал он.

Но Томка лишь пожала плечами. Ее роль была исполнена.

– Та-ак, – протянул он. – Это вы что мне устроили? Развод, что ли, какой-то?

Он попятился к выходу, но путь ему преградил поднявшийся на крыльцо Степан.

– А вы кто? – испуганно спросил Николай, быстро оценив его габариты.

– Я? – невинно переспросил Степан. – Соседка. За молоком пришла.



После бесславного поражения своего старшего товарища Юрка бродил еще какое-то время по рынку в поисках соратников. Ему нестерпимо хотелось объяснить им, что он не виноват, а виноваты его родственники, и что он готов сделать все, чтобы загладить эту вину, однако никого из его лысых товарищей на рынке уже не было, и, в конце концов, он прекратил свои поиски.

Вспомнив о том обещании, которое он дал недавно отцу, Юрка позвонил Даше. Он объяснил ей, что она не права и что снятое тайком интервью необходимо уничтожить. После недолгого разговора Даша согласилась, потому что, во-первых, Юрка нравился девушкам; во-вторых, ей было стыдно из-за того, что она его обманула; в-третьих, она поставила в затруднительное положение большую семью; и, в-четвертых, она элементарно испугалась. При этом последний пункт, пожалуй, был самым весомым. Как начинающий журналист, Даша научилась уже справляться с различного рода стыдом, но к страху все еще не привыкла. Она понимала, что для профессионала это изъян, и все же неясные образы крепких бритоголовых парней, поджидающих ее вечером у подъезда, не вызывали приливов счастья.

Телевизионный упырь Бабаян на удивление быстро согласился вернуть ей материал. Он даже собственноручно, точнее – собственноножно, уничтожил кассету, растоптав ее на глазах у Даши прямо в своем кабинете. Даша была тронута неожиданным в этой профессии благородством, однако она просто не знала о том, что у Бабаяна уже были свои маленькие, но уютные договоренности с Витей Гробманом. Кассета не играла больше никакой роли.

И тем не менее ТВ-упырек не в силах был спустить рядовой практикантке ее своеволие. Мило улыбнувшись, он сообщил Даше, что практика ее на этом закончена, что он ставит ей «отлично» и что она может больше здесь не показываться.

– Никогда, – подчеркнул упырек. – А камеру сдай в аппаратную.

Утрата камеры была для Даши ощутимым ударом. Она так расстроилась, что Юрка, поджидавший ее на крыльце местного телевидения, забеспокоился.

– Ничего не вышло?

– Да нет, – печально ответила Даша. – Все нормально.

– А чего грустная?

– Забей.

Но Юрка не мог так легко забить на проблемы симпатичной девушки. Тем более что проблемы эти возникли, очевидно, из-за него. После недолгих расспросов он узнал о заветной мечте Даши попасть на журфак МГУ и о том, что теперь эта мечта накрылась медным тазом.

– Да снимешь ты еще свой материал, – пытался успокоить он ее. – Ты же талантливая. Меня вон, как лоха, развела.

Но девушка успокаиваться не желала. Наличие лохов было недостаточным условием для достижения заветной цели.

– На что я его сниму? На мобильник? Камеры-то теперь нет.

– А сколько она стоит? – спросил Юрка.

– По-разному.

Они еще немного постояли на крыльце, а потом разошлись, потому что проблема, которая их связывала, была исчерпана. Однако у Юрки непонятно отчего саднило на сердце. Чувство это было для него новое, но он почему-то не хотел, чтобы оно прошло. Наверное, Катя и Гулбахор все-таки не напрасно возились со старой грелкой.

Через полчаса Юрка снова оказался на рынке.

– А где подработать можно? – спросил он у охранника, стоявшего рядом с будкой у въезда.



В доме на Озерной тем временем продолжался допрос «языка». Почти все обитатели дома собрались вокруг Николая, который был усажен на стул посреди большой комнаты. Над Николаем тяжело нависал Степан.

– Где Димка? – грозно повторял он.

– Я битый час вам талдычу, – упорствовал Николай. – Я не знаю, кто такой Дмитрий Седов. Не знаю, не знал и знать не хочу! Я вот ей хотел помочь!

Николай повернулся к Томке в поисках сочувствия, но она была совершенно бесстрастна, являя всем окружающим образ неподкупной Фемиды. Правда, без весов и в слегка расстегнутой блузке.

– А вы меня обманули! – продолжал он. – Знаете, как это называется? Киднеппинг!

– Чего сказал? – угрожающе склонился к нему Степан.

– А чего я сказал?

– За языком следи. Здесь дети.

– Вот именно, что дети, – заторопился Николай. – Чему вы их научите? Людей похищать?

Уязвленный правдой Степан схватил его за ворот рубахи.

– Степа! – остановила его Галина Семеновна, которая была в принципе против любого насилия. – Может, человек правду говорит? Мало ли кого зовут Николаем.

Ободренный ее поддержкой узник даже вскочил со стула.

– Вот, вот! – возбужденно затараторил он. – А я вам про что! Я действительно три дня назад вернулся из Китая. Я туда за товаром ездил. Я бизнесмен. Работа у меня такая. Ну, разве я виноват?

– Работа у него, – пробурчал Степан, понимая, что теща вполне может быть права и они допустили ошибку.

Иван Александрович, настоявший на том, чтобы тоже присутствовать во время разговора с Николаем, впервые подал голос:

– Когда вы опять туда собираетесь?

– Дня через два, – неуверенно ответил Николай. – Может, у вас есть какой-нибудь адрес? Где этот ваш Дима в Китае остановился?

Мария вынула из кармана злосчастный клочок бумаги и подошла к Николаю.

– Вот здесь, – сказала она.

Николай мельком взглянул на записку и как-то вдруг обрадовался.

– Знакомое место. Я в этой гостинице тоже часто останавливаюсь. Хотите – поспрашиваю там про вашего Диму?

– Мы будем вам очень благодарны, – сказал Муродали, положив ему руку на плечо.

По сдержанной силе в его голосе Николай догадался, что бояться тут надо не импульсивного и скорого на расправу Степана, а этого молчаливого азиата с темными, почти черными глазами.

– Да, конечно, конечно. Мне не трудно, – заверил его Николай. – Как только узнаю что-нибудь, непременно дам знать.

В конце концов его снабдили контактными телефонами и отпустили восвояси.

Глава 11

Единственной теперь нитью, которая могла привести обитателей дома к настоящему, а не случайному Николаю, была бывшая Димкина девушка по имени Света. О ней вспомнили, когда начали перебирать все его связи.

– Ну вот, такая, – горячилась Томка, показывая поверх своей немалой и гордой груди очертания чего-то уже совсем раблезианского. – Забыли, что ли?

Степан такого, конечно, забыть не мог. Все, что касалось габаритов, больших грузов и сильных впечатлений, лежало в сфере его профессиональных интересов. Тем не менее он сделал вид, что с некоторым трудом припоминает эту расчудесную Светлану, и даже позволил себе усомниться в ее полезности общему делу:

– Да она-то откуда знает, с кем Димка в Китай уехал?

– Она с ним целый год прожила, – парировала Томка. – Должна знать его знакомых.

Света действительно знала. Мало того, она сообщила, что видела нужного им Николая буквально за день до этого в казино.

– В казино? – недоверчиво переспросила ее Томка. – А ты чего там делала?

– Играла, – с независимым видом ответила полногрудая Света. – Думаете, по вашему Диме сохнуть буду сидеть?

– Ты это, – перебил ее Степан. – По делу давай говори. Как он хоть выглядит, этот Николай?

– Ну, такой… в розовом галстуке… Он мне сказал, что три дня уже там играет. Денег, похоже, немерено.

– Вот гад, – загрустил Степан. – Наши ведь деньги тратит… Кинул, наверное, Димку, а теперь тратит.

На семейном совете решено было отправить в казино группу захвата. Согласно плану операции, тщательно разработанному Муродали, он сам и Степан должны были сыграть роль засадного полка. В головной отряд были назначены Тетерин и Томка. Мария пробовала возражать, настаивая на своей кандидатуре, но Томка выдвинула как минимум два неопровержимых довода в свою пользу. Во-первых, она уже отличилась своими актерскими способностями, заманив на Озерную пусть и не того, но все же Николая; и, во-вторых, она была хорошо знакома с местом проведения операции. Дворец пионеров, где она когда-то посещала театральный кружок, в советское время располагался именно в здании нынешнего казино. Муродали счел этот фактор решающим. Он знал, что побеждает тот командир, который лучше противника ориентируется на местности. Кандидатуру Тетерина никто не оспаривал. У него единственного был строгий костюм.

– Больше трехсот рублей не проигрывать, – строго сказала Мария, завязывая ему галстук. – Если сможешь, вообще не играй.

После этого она повернулась к Муродали:

– Твоя очередь.

Тот кивнул, подошел к Тетерину и, взяв его за локоть, негромко начал:

– Значит, так, повторим твои действия. Что ты делаешь, если видишь объект в розовом галстуке?

Тетерин с готовностью, как по заученному, ответил:

– Подсылаю к нему Тамару.

– Что делает она?

– Выманивает объект на улицу.

– А ты?

– Расплачиваюсь за напитки и выхожу следом за ней.

Здесь вмешалась Мария:

– С напитками там поосторожней. Дорогого ничего не заказывать.

В комнату, где проходил инструктаж и где перед отправкой в казино, как перед боем, собрались почти все обитатели дома, вошла Томка. В ту же секунду все замолчали и уставились на нее. Томка не спала полночи, чтобы переделать свое старое бальное платье. Теперь, по ее мнению, девушки Бонда нервно курили в стороне.

Как на показе мод, она прошла по всей комнате, плавно развернулась и повела плечом.

– Вот это да, – выдохнула Женька, глядя на невероятный вырез у нее на спине. – Круто.

– Ну как? – блеснула Томка глазами светской львицы.

– Можно выступать в цирке, – честно сказала Мария.

– Ничего, – успокоил ее Степан. – Шалью сзади прикроем, и будет нормально.



Когда дедюхинский «КамАЗ» остановился неподалеку от казино, выпрыгнувшая из кабины Томка была наглухо закутана в самый лучший платок Галины Семеновны. Дождавшись Тетерина, который выпрыгнул из машины следом за ней, она подхватила его под руку и потянула к розовому двухэтажному зданию, украшенному весьма унылой гирляндой. Томке не терпелось попасть в казино и оказаться в совершенно новой, киношной, по ее представлениям, жизни.

Степан совершенно не разделял ее чувств. Поймав жену за руку, он повернул ее лицом к себе и показал огромный кулак.

– Смотри у меня там.

– Ой, ой, ой, испугалася, – насмешливо сказала Томка, увлекая Тетерина за собой.

Когда они скрылись за массивной дверью, рядом с которой стояли два таких же массивных охранника, любопытство Степана все-таки взяло верх. Несмотря на отговоры Муродали, он подошел к охранникам и начал расспрашивать их про зарплату. Ему понравились их костюмы, их неприступный вид, и, хотя сам он галстуков никогда не носил, эти солидные парни произвели на него впечатление. Охранники долго не отвечали, притворяясь неживой природой, а когда раззадоренный их молчанием Степан стал на них наезжать, требуя к себе внимания, они коротко, но энергично отправили его по знакомому адресу.

В другой ситуации Степан, несмотря на явное неравенство сил, скорее всего, переадресовал бы своих оппонентов ровно в том же направлении, но сейчас он понимал, насколько вся его жизнь зависит от того, что происходит внутри казино, а потому скромно отошел к своему «КамАЗу».

– Слышь, а ты был там когда-нибудь? – спросил он Муродали, который сосредоточенно курил рядом с машиной.

– На офицерскую зарплату? – усмехнулся тот.

– Понятно, – вздохнул Степан. – А хотел бы?

Муродали, не задумываясь, покачал головой.

– А я бы хотел, – мечтательно продолжал Степан. – Заходишь такой и говоришь: «Играю на все». Прикинь…

– Прикинул, – коротко сказал Муродали и бросил окурок на землю.

Тем временем Тетерин и Томка уже прошли к стойке бара. На входе у Томки перехватило дыхание при виде тех перемен, которые произошли с ее стареньким Дворцом пионеров. Вместо обшарпанных стен, пыльных невзрачных светильников и огромного, на полстены, расписания работы кружков, Томку теперь обступила такая роскошь, о какой она даже не мечтала. Вернее, она мечтала, но мечты эти были абстрактны. Они относились скорее не к ней, а к некой другой женщине, которой Томка, конечно, хотела быть, но – поскольку Степан, поскольку «КамАЗ», да и с актерской карьерой ничего не получилось, – стать этой женщиной она уже не могла. При этом она совершенно не понимала, что вся обстановка в этом провинциальном казино была ужасной пошлостью, и от всей души наслаждалась ею.

– Ты посмотри, какое зеркало, – шептала она Тетерину, убирая платок Галины Семеновны в сумку. – Это же золото. Я себе такое в новую квартиру хочу.

Тетерин изо всех сил пытался ее урезонить, но Томкин восторг оказался такого свойства, что потребовал бы не одного, а как минимум штук десять невезучих терапевтов, чтобы хоть как-то ее притормозить.

– Тома, мы на задании, – шептал он. – Нам надо искать человека в розовом галстуке.

– Всю жизнь мечтала у стойки посидеть, – самозабвенно отвечала она, забираясь на высокий неудобный табурет. – Представляешь? Как в кино.

– Что будем пить? – повернулся к ним бармен.

Томка торжественно посмотрела на своего испуганного кавалера.

– Возьми мне шампанского.

– Два лимонада, пожалуйста, – сказал Тетерин бармену.

– Жмот, – быстро прокомментировала она.

Поставив перед ними два стакана с колой, бармен отвернулся, а Томка с обиженным лицом принялась тянуть свой напиток через соломинку. Впрочем, уже в следующую секунду взгляд ее остановился на чем-то в дальнем конце зала, и от внезапного оживления она едва не опрокинула свой стакан.

– Смотри, смотри! – зашипела она, хватая Тетерина за рукав.

– Что? – завертел он головой в поисках розового галстука. – Нашла?

– Да куда ты смотришь? – ткнула она его кулаком в бок. – Вон туда посмотри! У нас там сцена была. Я шесть лет на ней выступала.

Чувствуя, что одного Тетерина в этот момент ей недостаточно, она повернулась к бармену.

– Вы книжку про «Цветик-семицветик» читали? Там еще мальчик такой был на костылях…

– Тома, ты что, с ума сошла? – негромко сказал Тетерин. – Пойдем фишки покупать.

Он потянул ее от стойки, а бармен еще некоторое время смотрел им вслед. В казино он видел самых разных клиентов, но таких еще не было.

Тетерин тоже впервые оказался в подобном заведении. Он, вообще, нечасто посещал бары и рестораны, предпочитая места, где не надо оставлять чаевые официантам. Поскольку единственным таким местом была столовая при его поликлинике, он предпочитал именно эту столовую.

Подойдя к окошку, за которым сидела сильно накрашенная девушка, он вежливо обратился к ней:

– Скажите, пожалуйста, а сколько стоят самые дешевые фишки?

– По пятьдесят рублей.

– Десять возьми, – тут же дернула его за рукав Томка.

– Вы извините нас, – сказал он девушке. – Мы на секундочку отойдем.

– Да, пожалуйста, – пожала плечами она.

Тетерин отвел Томку от окошка.

– Нам же сказали – больше трехсот рублей не проигрывать.

– А кто тебя заставляет ставить? Десять фишек взял – десять вернул. Можно вообще ничего не тратить. Зато не будем выглядеть как лохи. И так уже все на нас пялятся.

– Тома, если честно, я думаю – это из-за твоего платья. Может, тебе лучше снова платок надеть?

– Обойдешься. Иди фишки бери.

Они вернулись к окошку, где уже стоял невысокий кавказский мужчина в светлом костюме и с толстой золотой цепочкой на шее. Сотрудница казино пересчитывала выигранные им фишки. Забрав довольно увесистую пачку денег, мужчина посмотрел на Томку, а затем одобрительно кивнул Тетерину:

– Повезло тебе, слушай… Царица.

Зардевшаяся Томка на секунду потупила взгляд, а когда кавказец ушел, быстро и взволнованно заговорила:

– Видишь, выигрывают же люди. Может, попробуем, а, Тетерин? Я всю жизнь мечтала.

– Ни в коем случае, – отрезал он и склонился к окошку. – Шесть фишек, пожалуйста.



Юрка в тот вечер вернулся с работы сразу после того, как «группа захвата» выдвинулась в казино. Он теперь каждый день проводил на рынке. Заработать на видеокамеру оказалось не так просто. Хозяева торговых точек неохотно нанимали парня в черной футболке с буквами «ЧГ» на плече. Они видели в этом какой-то подвох, тем более что многие из них были откровенно «люди неместные».

Домой Юрка приехал совершенно потерянный. В последние два дня он мучительно ломал голову над тем, как объяснить Ежу и всем остальным случай с Муродали. Он понимал, что его товарищам будет до лампочки история про свалившихся ему на голову родственников, которые вдруг оказались таджиками, и что никто не станет вникать в его ситуацию. Ему надо было встретиться с Ежом, но он откладывал эту встречу.

К тому же его знакомство с Дашей неожиданно заставило его задуматься о своих убеждениях. Он, разумеется, еще не ставил их под сомнение, и все же ночной разговор с ней в пустой родительской квартире, где она тайком снимала свое интервью, тревожил его новизной взгляда со стороны.

– Ты говоришь, что хочешь гордиться своей страной, – сказала она тогда. – Но раз эти люди – все эти таджики, узбеки, азербайджанцы – едут сюда, то, значит, у нас все хорошо. Они же не едут, ну, я не знаю, скажем, в Монголию. Ты не пытался задуматься – почему? Да все очень просто. Здесь гораздо больше возможностей. А это значит, что тебе уже есть чем гордиться. Вот если бы они сюда не приезжали – вот это была бы труба.

Юрка не привык много размышлять на эту тему, потому что до встречи с Дашей ему все было ясно и так, но ее слова смутили его. Он хотел жить в великой стране, а Дашины мысли почти прямо говорили об этом величии, показателем которого, как это ни странно, был наплыв иммигрантов из бывших советских республик. Выходило, что его ненависть к ним не имела особого смысла.

Чтобы хоть как-то заглушить все эти сомнения, Юрка вкалывал на рынке до потери сил. Разгружал машины с продуктами, таскал мешки со стройматериалами, помогал на укладке асфальта, а вечерами убирал мусор в торговых павильонах. Это помогало ему отвлечься и от семейных проблем. На Озерной он только ночевал, уезжая на рынок в шесть утра и возвращаясь после десяти вечера.

В тот день, на который была запланирована операция в казино, Юрка встретил на рынке парней из группы Ежа. Увидев своих, он так обрадовался, что моментально забыл о сомнениях и о том, что не знал, как объяснить им ситуацию с Муродали. Он бросил на землю метлу и направился к ним.

Парни о чем-то говорили с толстым азербайджанцем, который держал на рынке сразу несколько точек. При этом они не только говорили с ним, но даже шутили и смеялись, а он – и это удивило Юрку больше всего – смеялся в ответ. Со стороны это больше походило на встречу добрых приятелей, чем на беспощадный идеологический конфликт. Юрка замедлил шаг.

Азербайджанец, продолжая рассказывать что-то веселое, вынул из кармана несколько купюр и протянул их одному из борцов за чистый город. Тот взял у него деньги, пожал ему руку, повернулся и увидел стоящего позади него Юрку. Улыбка все еще блуждала у него на лице.

– Что-то я не понял, – сказал Юрка. – У вас дела с ним какие-то?

– У нас-то дела, – спокойно ответил Юркин приятель. – А вот тебя Еж давно ждет. Мы тебя ищем, ищем, а у вас квартира опечатанная стоит. Ты где спрятался?

– Никуда я не прятался. Ты лучше скажи – зачем у него деньги взял?

Парни переглянулись.

– Тебе знать не положено, – хмыкнул один из них.

– Как это не положено? Еж ведь сам говорил, что у нас с ними ничего общего.

– Заткнулся бы ты, – негромко сказал второй. – Вякнешь кому-нибудь – проблем огребешь. У тебя их и так уже выше крыши.

В автобусе по дороге на Озерную Юрка думал, что за такие слова мог бы и врезать своему приятелю, но пока решил не усложнять и без того зашедшие в тупик отношения с Ежом. Тем более что оставалось неясным, кто придумал крышевать азербайджанцев на рынке. Эти двое могли действовать по собственной инициативе. Еж вряд ли бы решился вести дела с «азерами», как он их называл. Все его слова о непримиримой борьбе, при помощи которых он сколачивал вокруг себя крепкую стаю, оказались бы тогда пустым звуком, а черные футболки с буквами на плече – элементарным фуфлом.

За этими размышлениями Юрка не заметил одной вещи – всю дорогу автобус сопровождали старенькие «Жигули», а когда он вышел на своей остановке, машина притормозила.

Войдя в дом, он прислушался к негромким голосам в большой комнате. Мария, Валя и Женька спорили о том, что делать, если Николая в казино не окажется. Юрке не хотелось никого видеть, и он сразу поднялся к себе. В его гамаке сладко спала Гуля. Сидевшая со своими куклами на полу Катя посмотрела на брата и приложила палец к губам.

– Мы в Новый год играли, – прошептала она. – Кто дольше не уснет. Я выиграла.

Катя уже полчаса сидела рядом с гамаком и ждала кого-нибудь, кто наутро сможет подтвердить ее победу. Дождавшись брата, она вскочила и побежала вниз.

– Я писать хочу! – закричала она с первого этажа. – Тетя Валя, там Юра пришел!

Когда Валя подошла к лестнице, Юрка уже спускался ей навстречу. На руках он держал спящую Гулбахор.

– Лестница тут крутая, – пробормотал он, заметно смутившись.

Валя забрала у него девочку, и в этот момент из комнаты выглянула Мария.

– Юра, – тревожным голосом сказал она. – Там у забора какие-то люди.

Юрка стремительно прошел через веранду, спустился с крыльца и почти бегом направился к калитке. У забора никого не было. На земле светился брошенный кем-то окурок.



Обменяв свои триста рублей на фишки, Тетерин вошел в игровой зал. Любопытная Томка, которой хотелось узнать про гламурную жизнь как можно больше, шепнула ему, что хочет в туалет, и отправилась осматривать сантехнические достопримечательности.

За игровыми столами сидело человек двадцать. Практически все мужчины были в строгих костюмах. Тетерин остановился посреди зала и завертел головой в поисках розового галстука.

– Вам помочь? – негромко спросил его кто-то из-за спины.

Тетерин обернулся и застыл, не в силах ответить. Дело было не в сотруднике казино, который, равнодушно улыбаясь, стоял перед ним. Тетерин, наконец, увидел розовый галстук. Но и это было не главное. Галстук был повязан на шее того самого Николая, которого недавно допрашивали на Озерной.

Выходило, что он их всех обманул и что он не только знал Димку, но стопроцентно был с ним в Китае. Правда, от Димки, исчезнувшего с их общими деньгами, не было никаких вестей, а этот Николай сидел тут и спускал на ветер огромные суммы.

– Вам помочь? – повторил терпеливый сотрудник казино.

В этот момент Николай в розовом галстуке поднял голову от своих карт и скользнул взглядом по Тетерину. Он вряд ли мог бы его узнать, потому что на Озерной все происходило слишком сумбурно, и его там окружало много новых для него людей, но Тетерин все же испугался.

– Нет, нет, – забормотал он, резко отворачиваясь, так чтобы Николай не успел рассмотреть его лицо. – Я, пожалуй, вон там сяду…

Изначально Тетерин вовсе не собирался играть, но в сложившейся ситуации выбора у него не было. Лихорадочно соображая, что ему делать, он подошел к игровому столу и опустился на свободное место. План Муродали летел псу под хвост. «Объект» легко идентифицировал Томку. Использовать ее в качестве приманки было уже нельзя.

– Что делать? – пробормотал Тетерин себе под нос.

– Брать карту, – ответил ему сосед.

Тетерин покосился влево. Рядом с ним сидел солидный мужчина в дорогом костюме. Узел галстука у него на шее был распущен и съехал набок. Лицо его то ли от виски, то ли от азарта пылало румянцем. Глаза возбужденно и весело блестели. За спиной у него стоял угрюмый охранник, который совсем не был похож на сотрудника казино.

– Я правил не знаю, – признался Тетерин.

– А чего тут знать? – хмыкнул сосед. – Наберешь двадцать одно – значит, выиграл. «Блек-джек» – это «очко» по-нашему.

К Тетерину подошла раскрасневшаяся от удовольствия Томка.

– Ты представляешь, – жарко зашептала она, склоняясь к его уху. – Там сиденье на унитазе крутится. Я так испугалась. Думала, что сломала. Ты обязательно сходи посмотри…

– Тома, – прервал ее Тетерин, стараясь почему-то говорить сквозь зубы. – Он здесь.

Томка резко выпрямилась, но Тетерин зашипел на нее:

– Не вертись! Это он!

Сосед в дорогом костюме искоса посмотрел на них. Его охранник тоже не спускал внимательного взгляда с Томки.

– Кто он? – удивленно спросила она.

– Я тебе говорю – это он! Николай. Тот самый.

Томка, наконец, увидела своего старого знакомого и от неожиданности даже присела, прячась за спины игроков. Охранник солидного господина продолжал с нарастающим интересом наблюдать за ней. Помимо странного и, возможно, опасного поведения, Томка была замечательна также глубоким вырезом на своем платье.

– Карту? – спросил у Тетерина крупье.

– Да, да, пожалуйста, – кивнул тот, и на стол перед ним лег бубновый валет.

– Иди к нашим, – прошептал Тетерин растерянной Томке. – Передай им, что мы не сможем выманить его наружу. Придется ждать, когда выйдет сам.

– Еще карту? – снова спросил его крупье.

Тетерин кивнул, а Томка, продолжая слегка пригибаться, двинулась к выходу. Она лавировала между столами таким образом, чтобы держаться к Николаю либо боком, либо спиной. От испуга она совсем позабыла, что спина у нее этим вечером выглядела, пожалуй, более притягательно для мужских глаз, чем все остальное. Игроки поднимали головы от своих карт, их взгляды теплели, но «объект», к счастью, был слишком увлечен игрой. В конце концов, Томка добралась до двери и благополучно юркнула за нее.

Охранник солидного господина склонился к своему боссу.

– Может, хватит, Михал Семеныч? – негромко сказал он. – На встречу ведь опоздаете.

– Подождут, – отмахнулся хозяин. – Карту!

Крупье положил перед ним десятку треф, а перед Тетериным такую же девятку. Лицо Михаила Семеновича перекосилось.

– Ой, у меня двадцать одно, – сказал Тетерин.

Крупье настороженно покосился на его соседа, а затем уныло улыбнулся Тетерину.

Михаил Семенович резко встал и швырнул на стол свои фишки.

– Я же на выигрыш загадывал! Теперь не срастется ничего!

Он злобно посмотрел на Тетерина.

– Ну, откуда ты взялся?

Тетерину захотелось перед ним извиниться, но тот неожиданно потерял равновесие. Он бы, наверное, упал, если бы не успел опереться на спинку стула. Сзади его подхватил охранник, однако уже в следующую секунду Михаил Семенович отстранил его от себя.

Тетерин впился взглядом в лицо Михаилу Семеновичу, а потом так же резко поднялся из-за стола.

– Покажите язык! – категорично потребовал он.

– Чего? – изумился охранник.

– Покажите язык, – настаивал Тетерин, не обращая внимания на охранника. – Быстро!

Он схватил своего соседа за рукав, а тот, очевидно, все еще разозленный проигрышем, секундной слабостью на людях и неожиданным натиском Тетерина, высунул язык и сделал ему рожу.

– Доволен? – спросил он, а затем повернулся к охраннику. – Убери его от меня.

Громила с видимым удовольствием сгреб Тетерина в охапку и потащил к выходу. Тот вырывался, продолжая кричать:

– У вас предынсультное состояние! Язык принял неправильную форму. Если не обратиться к специалисту – вы умрете в течение двух часов!

– Да, да, да, – насмешливо говорил Михаил Семенович, следуя к выходу из зала за кричащим и сопротивляющимся Тетериным.

В пылу врачебного долга тот совершенно забыл о своей тайной миссии. Сейчас ему важно было спасти пациента, а вовсе не сохранить инкогнито. Все игроки в зале отвлеклись от своих партий и с интересом наблюдали за развитием скандала. В том числе за ним наблюдал и Николай.

– Я врач! – продолжал бушевать Тетерин. – Поднимите обе руки! Вот увидите – одна не поднимется. Поднимите! Я прошу вас!

Михаил Семенович, на лице которого еще блуждала снисходительная ухмылка, все же послушал его и попытался поднять руки вверх. Левая легко поднялась у него над головой, а правая замерла на уровне уха.

– Вот видите! – закричал Тетерин. – Это второй симптом! Вам надо немедленно лечь!

Михаил Семенович растерянно посмотрел на охранника, который все еще крепко держал свою жертву.

– Да отпусти ты меня! – заорал на него Тетерин. – «Скорую» вызывай!

Николай к этому моменту уже узнал в нем одного из обитателей дома на Озерной. Присутствие этого лоха в казино могло быть совершенно случайным, однако Николай решил все же не рисковать. Он сгреб со стола свои фишки и неторопливо прошел к выходу мимо Тетерина и охранника, которые уже тащили Михаила Семеновича к большому кожаному дивану. Тот отбивался от них, кричал, что чувствует себя хорошо, но Тетерин был непреклонен. Еще раз обернувшись на них, Николай вышел из игрового зала.

Разумеется, Тетерин был прав в своих действиях. Перед ним стоял выбор – либо конкретные интересы его семьи, либо принципы гуманизма, на которых зиждется все человечество Тетерин, не задумываясь, выбрал человечество, и в своем выборе был, конечно, прекрасен. Он не задумывался о том, какого человека спасает, или о том, что этот человек может оказаться последним негодяем, или даже что он может быть причиной тех самых бед, которые обрушились на семью Тетерина. Он повел себя просто как врач. Однако с военной, стратегической точки зрения он совершил роковую ошибку, позволив противнику без потерь и в полном боевом порядке отступить на безопасный плацдарм.

Более того, эта ошибка была не единственной. Отправив Томку с донесением о том, что Николай является тем самым Николаем, Тетерин внес глубокую смуту в ряды своей маленькой, но отважной армии. Степан, узнавший, что он своими собственными руками отпустил с Озерной, возможно, главного виновника всех злоключений, немедленно вышел из себя и перестал отвечать на внешние сигналы, которые исходили от Муродали. Тот пытался восстановить с ним контакт, призывая его к здравомыслию, но Степана уже было не удержать.

Гнев бушевал в нем с такой силой, что, стоило Николаю выйти из казино, Степан бросился врукопашную. Вместо того чтобы спокойно проследить за «объектом», а потом в удобный момент изолировать его и получить информацию, нетерпеливый и гордый Степан затеял схватку, в какие часто бросались наши солдаты и матросы во время, скажем, обороны Севастополя в 1854 году. Нарезное оружие противника позволяло ему вести огонь с гораздо большей дистанции, чем наши гладкоствольные ружья, поэтому кулак иногда оставался последним русским аргументом.

Быть может, Степану и стало легче на сердце, когда его огромная квадратная длань вошла в прямое соприкосновение с ненавистной физиономией, однако тщательно спланированная операция в этот момент полностью провалилась.

Охранники казино, которым Степан не понравился с самого начала, стали весело молотить его своими дубинками. Муродали, привыкший нести жесткую ответственность за личный состав, бросился ему на помощь. Визжавшая Томка колотила всех подряд сумкой с платком Галины Семеновны, и вскоре вся компания, включая присоединившегося к ней Тетерина, сидела в «обезьяннике» ближайшего отделения милиции. Николай во всей этой суматохе, разумеется, снова исчез.

Глава 12

В кутузке Степана поджидало новое испытание. Две девушки, из тех, что ездят по трассам с дальнобойщиками, незатейливо скрашивая им дорожные будни, в этот вечер вышли на работу в город. С улицы их быстро забрал наряд, и ночь им предстояло провести в «обезьяннике».

Когда Тетерин и Муродали буквально на руках внесли стонущего Степана в помещение для задержанных, девушки немедленно узнали героя.

– Степа, Степа, – защебетали они.

Томка нахмурилась и, позабыв о сражении при казино, приступила к расспросам.

– Коллеги по работе, вот кто, – морщась от боли в спине, отвечал ей Степан. – Ну, чего ты придумываешь? Да и не знаю я их.

– Как же не знаешь, если говоришь, что коллеги?

На самом деле Степан их, конечно, знал. Он даже искренне сочувствовал этим девушкам, потому что кризис коснулся их ровно так же, как всех остальных. Грузоперевозки значительно сократились, дальнобойщиков на трассах стало меньше, а значит, и тот сегмент на рынке труда, который занимали эти девушки, уплотнился. Собственно говоря, именно из-за этого уплотнения дорожные подруги Степана вышли сегодня на городские улицы.

Поняв, кем ему приходится Томка, они быстро притихли и сократились до двух незаметных полинявших фигур. В «обезьяннике» стало тихо. Только Степан время от времени постанывал, чтобы вызвать сочувствие все еще настороженной Томки. Дубинки быстрых на руку охранников казино полностью отменили благотворное воздействие китайских иголок, и теперь единственным средством снятия боли оставалась его собственная рука, которой он потирал поясницу. Степан попробовал подключить к этому и жену, потянув ее за руку и жестом показав ей, как было бы славно, если бы спину ему потерла она, однако Томка сердито выдернула свою руку и отвернулась к обшарпанной, давно не крашенной стене.

Молчание прервал Тетерин. Его мучила совесть за то, что в казино он спугнул Николая. Теперь он решил во всем признаться.

– Вы знаете, – заговорил он. – Это я виноват. Там одному человеку плохо стало… А я ему помог…

– Ну и что? – сказал Муродали. – Правильно сделал.

– Но я ведь Николая упустил из-за этого. Я его спугнул.

Степан прекрасно понимал, что Тетерин ни в чем не виновен, поскольку «объект» в любом случае должен был выйти из казино рано или поздно – спугнут его, или он просто закончит играть. Более того, он твердо отдавал себе отчет в том, что вина за провал целиком и полностью лежала на нем. И тем не менее он решил, что раз виноватый нашелся, то можно уже не высовываться и ни в чем не сознаваться.

Дождавшись утра, Муродали потребовал отнятый у него при задержании мобильный телефон. Он мог бы сделать это и раньше, но ему требовалось время, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Вернуть разбитый отряд ночью на Озерную означало усилить поражение всеобщим унынием, помноженным на разочарование тех, кто ждал их дома. Утрата боевого духа страшнее, чем само отступление. Поэтому Муродали ждал до утра.

Милиционеры на удивление быстро вернули ему телефон. Что-то было в его темных глазах такое, от чего им не захотелось с ним спорить. Через десять минут после того, как он позвонил своему бывшему однокурснику, всю их помятую компанию отпустили. Степан из-за своей поясницы не смог сесть за руль, поэтому «КамАЗ» вел Муродали.

– Ты аккуратней, – ревниво бурчал Степан. – Не дергай, когда скорость переключаешь.



Мария всю ночь не спала. После двух часов она несколько раз пыталась дозвониться Тетерину, но он был недоступен. Недоступны были и Томка со Степаном, и Муродали. Понимая, что они вряд ли выключат в такой ситуации все телефоны, Мария уже твердо знала – случилось что-то непредвиденное.

Валя тоже не спала, и сестры провели ночь в тревожных негромких разговорах. Чтобы успокоить Галину Семеновну, которая от переживаний не находила себе места, они придумывали различные причины телефонного молчания своих близких.

– Наверное, у них у всех батарейки сели, – говорила Валя.

– Скорее всего, – тут же поддерживала ее Мария. – Зарядного устройства у них ведь с собой нет.

Несведущей в электронике Галине Семеновне подобной версии хватало на десять-пятнадцать минут. После этого она снова начинала беспокоиться, и сестрам приходилось изобретать что-нибудь другое.

После того как они, наконец, убедили ее пойти спать и остались вдвоем, лгать друг другу уже не имело никакого смысла. И та, и другая понимали, что телефоны молчат не просто так. Их успокаивало лишь то, что где-то там, в городе, в какую-то переделку попали все-таки четверо взрослых людей, в то время как Димка, пропавший в Китае, был совершенно один. И вот об этом сестры даже боялись задуматься.

Мария несколько раз заходила в комнату к дочери. Она смотрела на спящую Женьку, на Катю, которая свернулась в клубочек рядом с ней, и удивлялась их безмятежности. Ее поражало детское спокойствие. Оно было таким бесконечным и таким всеобъемлющим, что Мария, глядя на девочек, почему-то вспомнила море. Ей на секунду тоже вдруг стало легко и тихо на душе, но это чувство продлилось недолго. В течение ночи она пыталась его повторить, однако оно к ней больше не вернулось.

Под утро, когда почти рассвело, Мария начала выходить на балкон, откуда уже был виден весь двор и часть улицы. Она бесконечно курила, стараясь не обращать внимания на то, что от сигарет ее давно подташнивало, прислушивалась к рассветному щебету птиц и старалась различить в нем шум двигателя.

Когда «КамАЗ» наконец подъехал и остановился, Мария почти сразу поняла, что ничего не вышло. Машина стояла у калитки, а из кабины никто не выходил.

«Придумывают, что нам сказать, – догадалась она. – Ну и пусть… Ну и ладно».

Она ушла с балкона и уже не видела, как Муродали с Тетериным вынули из кабины разбитого радикулитом Степана, как Томка с растрепанной прической вошла за ними в калитку и как она отшвырнула от себя ногой соседскую кошку, которая по привычке пыталась потереться своей изогнутой красивой спиной.

Проработав пятнадцать лет в отделе кадров крупной строительной организации, Мария больше всего в жизни ценила сроки сдачи годового отчета, определенность и порядок. Поэтому теперь, вопреки всему, она стала педантично собираться на работу.

Вынув из шкафа светлую блузку, она подобрала к ней бусы, надела строгую юбку, тщательно проверила, все ли у нее лежит в косметичке, а затем включила плойку и накрасила губы.



Томка в своем платье с нелепым вырезом, наоборот, не спешила переодеваться. Она не то чтобы забыла о том, как она выглядит, – просто ей было все равно. Поникшая и опустошенная, она сидела на веранде и без всякого интереса смотрела на руку Тетерина, который постукивал чайной ложечкой по столу. Степан лежал здесь же, на веранде, на неудобной дедовской кушетке. Он тихо сопел и ждал, когда Тетерин поставит ему какой-нибудь укол. Муродали курил на крыльце.

– Чай кто-нибудь будет? – наконец заговорил Тетерин.

Муродали обернулся.

– Я буду.

После всего, что с ними случилось, бытовое, подчеркнуто обыденное поведение мужчин показалось Томке настолько абсурдным, что она неожиданно взорвалась. Напряжение этой невероятной ночи нашло свой выход только теперь.

– Вы что, правда чай собрались пить? – еще сдерживая себя, проговорила она.

– Ну да, – пожал плечами Муродали. – А что еще делать?

– Будете сидеть вот здесь, за этим столом, и пить чай как ни в чем не бывало?

Голос Томки нарастал. Степану это не нравилось.

– Том, заткнись, а? – вежливо попросил он. – Без тебя тошно.

– Это я – заткнись? Я, что ли, эту сволочь упустила?!!

Тетерин немедленно понял, в чей огород летят камни.

– Там человек чуть не умер, – попытался он выставить первый оборонительный заслон. – У меня выбора не было.

Но Томка смела его оборону, как игрушечный домик:

– Выбора у него не было! Нет, вы посмотрите на него! У человека всегда есть выбор!

– Я – врач, – выдвинул Тетерин неопровержимый, как ему казалось, довод.

– А я – мать! – закричала Томка. – Где мне теперь со своими детьми жить? Ты мог хотя бы на минуту… на секунду забыть, что ты врач?

– Какой смысл сейчас это обсуждать? – сказал Муродали.

– А я не обсуждаю! – взревела Томка. – Я не обсуждаю!

Схватив со стола блюдце, она размахнулась и что было сил швырнула его на пол. Осколки разлетелись по всей веранде. Мария, которая к этому моменту успела уже полностью собраться и спуститься со второго этажа, спокойно прошла мимо пылающей как фурия сестры, стараясь не наступить на белые фаянсовые осколки. На крыльце она вынула сигарету, а Муродали щелкнул своей зажигалкой.

– Ты куда? – спросил он.

– В отличие от некоторых, я еще работаю, – ответила Мария и неторопливо пошла через двор.

– Да чтоб вас всех! – вскрикнула Томка, горюя от того, что никто не обращает на нее внимания и не желает разделить ее апофеоз. – Мелкие, холодные людишки!

Закончив свой номер, она умчалась к себе в комнату, а Муродали продолжал смотреть вслед уходящей Марии. Он был искренне восхищен ее самообладанием.

Впрочем, он ошибался. То, что он принял за невероятную выдержку, на самом деле было проявлением полной растерянности. Мария вышла из дому на целый час раньше, чем отправлялся в город первый автобус. Этот час ей предстояло просидеть на остановке, вытирая слезы и стараясь при этом не испортить свой макияж. Но Муродали не удосужился взглянуть на часы. Его уже волновало другое. Едва за Марией закрылась калитка, он посмотрел на Тетерина.

– Можешь Степана по-быстрому подлатать? Он мне понадобится.

Тетерин насторожился:

– Вообще-то могу… А что такое?

– Да есть одна мысль.



Через два часа дедюхинский «КамАЗ» остановился у того самого магазина, откуда два дня назад Томка выманила наивного и сластолюбивого Николая. Из кабины выпрыгнул Юрка, за ним – Муродали в своей офицерской форме и, наконец, Степан, который после уколов Тетерина держался вполне бодрячком.

Сам Тетерин уже не смог поехать. У него было дежурство в больнице. Он пытался отговорить и Степана, апеллируя к больной пояснице, но тот коротко и мудро ответил:

– А я этого урода не поясницей душить буду.

И посмотрел на свои большие красивые руки.

На этот раз на двери магазина висел огромный замок. Степан вынул из-под сиденья свою монтировку и решительно направился к двери. Замок ему был не помеха.

– А это тебе зачем? – поинтересовался Муродали, хотя в принципе догадывался, для чего такому человеку, как Степан, может понадобиться монтировка.

Однако ответ матерого дальнобойщика слегка его удивил.

– Ты писателя Джека Лондона в детстве читал?

– Ну да, – кивнул Муродали.

– Как там у него было? – повернулся Степан к Юрке.

– «Бог создал людей большими и маленькими, – начал тот. – А Кольт создал свой 38-й калибр, чтобы уравнять шансы».

– Вот так, – подмигнул Степан Муродали.

– А монтировка-то здесь при чем? – не унимался любознательный таджикский майор.

– Кому кольт, а кому – монтировка, – сплюнул на землю Степан. – Зато осечек не дает.

Впрочем, взламывать дверь не пришлось. Увидев столь представительную делегацию, из прилегающей к магазину подсобки выскочила слегка взволнованная этим визитом продавщица. Ей было немедленно и вежливо объяснено, что позарез нужен Николай. Однако Николай был недоступен. Оказалось, что магазин ему больше не принадлежит и за долги отошел какому-то фонду, а сам бывший владелец исчез в неизвестном направлении.

Вот тут в дело вступил Муродали. Вернее, его военная форма.

– Сегодня ночью на окраине города сгорел целый склад, – весомо сказал он, вынимая из кителя какие-то бумаги. – Пожар произошел из-за некачественных китайских фейерверков. К нам в пожарную охрану поступил сигнал о том, что хозяин вашего магазина недавно привез из Китая большую партию точно таких же некачественных фейерверков. У нас документы на изъятие товара.

Продавщица, ни сном ни духом, естественно, не ведавшая ни о каких фейерверках, немедленно дала ему адрес Николая, чтобы строгий пожарный разбирался с ним сам.

К удивлению наших поклонников Джека Лондона, квартира оказалась опечатана. Степан некоторое время не мог смириться с этим фактом и колотил в дверь ногой. Прислушиваясь к его гулким ударам, Муродали резонно заметил, что соседи могут вызвать милицию, а поскольку он там сегодня уже побывал, второй раз будет явным перебором.

– И даже нахальством, – добавил он. – Нельзя людям так надоедать. У них и без нас много работы.

– Слушайте, – неожиданно сказал Юрка. – А печати точно такие же, как на нашей квартире.

– От этого мне не легче, – горько вздохнул Степан и напоследок пнул дверь с такой силой, что с нее упал номерок.

Вместе с Николаем исчезла последняя надежда. Что делать дальше, было совершенно неясно.

Глава 13

Томка проснулась около полудня. На душе у нее еще оставался неприятный осадок от всего, что произошло этой ночью, однако воспоминание о том, как она жахнула утром на веранде тарелку, приободрило ее, и Томка решила поесть.

Поскольку она патологически не умела есть в одиночестве, Томка пошла искать себе компанию. Ни у Мирзоевых, ни у Тетериных в комнатах никого не оказалось. Даже дети пищали где-то далеко в огороде. Зато на подоконнике в комнате у Марии Томка нашла нечто такое, что заставило ее забыть про еду.

Между горшком с геранью и справочником по рецептуре лежали фишки из казино, которые Тетерин выиграл, но в суматохе не успел обменять. Через час Томка уже входила в казино.

Она, разумеется, не собиралась играть. Ни рулетка, ни карточные столы не интересовали ее ни в малейшей мере. Ей просто надо было войти в это ужасное место, поменять фишки на деньги и выйти. И все. Никакой игры.

Во всяком случае, так она твердила сама себе, пока мчалась с Озерной в город.

Получив деньги, Томка честно хотела уйти, но судьба оказалась сильнее. Неизбежность того или иного события в своей жизни человек зачастую воспринимает как результат своего собственного решения, а иногда – как случайное стечение обстоятельств. Но все это отговорки, а вернее, попытки по-детски закрыть глаза на то, что гораздо больше нас, ибо неизбежное остается неизбежным. Его просто нельзя избежать. Оно потому так и называется.

В Томкином случае судьба приняла форму старенькой уборщицы бабы Шуры, которая звенела ведром в этом здании еще со времен Дворца пионеров. Так у древних греков великие боги Олимпа шутки ради любили являться в обличии непременно немощных старичков, животных, а то и деревьев, чтобы ввести несчастного смертного в заблуждение, а в конечном итоге – в соблазн.

– Это я, Тома Седова! Ну, неужели не помните? – приставала Томка к старушке, но отклик, как у плохих компьютеров, сильно запаздывал.

Баба Шура мотала головой и молча сердилась на прицепившуюся к ней незнакомую женщину.

– Я сюда в театральный кружок ходила. Мы спектакль играли. «Цветик-Семицветик» называется. У меня еще такой большой цветок был, из ткани, а лепестки отстегивались, а потом обратно приклеивались.

– Вот цветок я помню, – откликнулась на понятный сигнал баба Шура. – Он у меня в кладовке лежит.

При этих ее словах Томка чуть не расплакалась.

– В кладовке? А можно я посмотрю?

– Да, конечно, можно. Там этого добра полно.

В кладовке у бабы Шуры было свалено в кучу все Томкино детство. Сама она понятия не имела, куда, когда и каким образом оно исчезло, но теперь оказалось, что оно почти все лежит здесь. Едва поворачиваясь в тесной каморке, она наконец поняла, что ощутил Буратино, когда проткнул носом нарисованный очаг и заглянул в дырочку на ту сторону.

Розовый крокодил из папье-маше, гипсовый горнист под целлофаном, ширма из «Золотого петушка», которую Томка за одну ночь раскрасила вместе с мамой, помятая туба из детского духового оркестра, огромная тыква из «Золушки» – все они были здесь, лежали себе в каморке бабы Шуры, и никто из тех, кто этажом выше ставил на «красное» или «черное», не знал, что здесь есть зеленое, оранжевое и золотое. В общем, совсем другие цвета.

Наконец баба Шура выудила из какой-то коробки огромный тряпичный цветок, мягкие лепестки которого свисали, как детские варежки на резинке.

– Лети, лети, лепесток, – начала Томка, закрывая глаза и привставая на цыпочки. – Через запад – на восток. Через север, через юг, возвращайся, сделав круг.

Она подняла цветок над головой и плавно повернулась на месте, задев локтем деревянную клетку с плюшевыми обезьянами. Обезьянки свалились со своих жердочек, подняв над клеткой облако пыли, но Томка этого даже не заметила. Пыль, как застывшее время, растаяла в воздухе, а Томка продолжала свой спектакль:

– Лишь коснешься ты земли, быть по-моему вели.

Последнее слово баба Шура произнесла с нею вместе. Теперь она вспомнила ту девочку, отслоив с этой женщины лишние килограммы, косметику и ненужный ребенку опыт.

Томка с хрустом оторвала один лепесток и застыла с ним в руке, словно ожидая аплодисментов. Но баба Шура вернула ее на землю.

– А ты зачем пришла-то сюда? – с подозрением спросила она, только сейчас поняв, что Томка не могла знать ни про цветок, ни про эту каморку.

– Я? – глупо и растерянно переспросила Томка.

– Ты. А кто же еще?

Баба Шура требовала от нее ответа, и Томка почувствовала, что ответ этот должен быть честным.

– Дело у меня здесь.

– Серьезное дело-то?

– Деньги очень нужны.



Вернувшись в игровой зал, Томка направилась к тому столу, за которым играл Тетерин.

– Я тебе туда не советую, – шепнула ей баба Шура. – Иди лучше на автоматы.

– Я в карты хотела, – таким же шепотом ответила Томка.

В качестве третейского судьи старушка подозвала высокого молодого человека в униформе сотрудника казино.

– Виталик, – сказала она. – Посоветуй человеку…

– Здрасьте, – кивнула ему Томка. – Я вот хотела за стол, где в карты играют, а баба Шура говорит – лучше на автоматах.

Если до этого момента она еще немного чувствовала себя здесь чужой, то теперь, с учетом Виталика, у нее тут появились «ходы», как называла их Галина Семеновна, имея в виду свои небольшие знакомства в поликлинике, в паспортном столе и в домоуправлении.

– Лучше вообще не играть, – улыбнулся Виталик.

– Да я чуть-чуть, – заговорщицки махнула рукой Томка, как будто ей снова было четырнадцать и она собиралась затянуться первой сигаретой.

– Ну что ж, это ваше дело.

– Виталик, – заговорила баба Шура. – Ну, за столом – там же одни богатеи. Ты знаешь, Тома, они такие деньги проигрывают, целые тыщи.

– Да вы что? – округлила глаза Томка при слове «проигрывают».

Взяв ее под локоток, баба Шура потянула Томку в сторону игровых автоматов.

– Виталик, – продолжала она на ходу. – Ты ей лучше объясни, что да как – куда денежки впихивать, на какую кнопку нажимать, куда смотреть и на что нажать, если большой выигрыш выпадет.

– Хорошо, – ответил Виталик и повел щедрой рукой вдоль цветастого ряда «одноруких бандитов». – Выбирайте: фрукты, грибы, волшебники.

– Волшебники, – уверенно сказала баба Шура.

Затаив дыхание, Томка уселась у автомата, и Виталик быстро ей объяснил, какими кнопками она изменяет ставку, как запускает игру и при каком сочетании символов она получает призовые баллы.

– Волшебники мне очень нравятся, – сказала баба Шура, давно уже сама мечтавшая сорвать куш на этих смешных человечках в синих мантиях и остроконечных шляпах. – Три монетки выпадают – значит, ты везучая. И жабы танцуют.

– Фу, какая гадость! – сказала Томка, сияя от счастья.

Пожелав ей удачи, Виталик откланялся. Томка вынула из сумочки купюру в тысячу рублей, незаметно сплюнула через левое плечо и в нерешительности посмотрела на блестящие слоты.

– Вот сюда пихай, – указала ей баба Шура.

Автомат зажужжал, съел купюру, и в окошечке, где латинскими буквами было написано CREDITS, появилась красная цифра «1000». Томка выбрала играющие линии, сделала ставки и обернулась на бабу Шуру.

– Ну, нажимай, чего ты? – кивнула та.

Зажмурившись, Томка ткнула пальцем в кнопку START. Картинки перед ней побежали, а когда остановились, то слева оказалась лягушка в царской короне, за ней шла симпатичная ведьма на метле, потом – фея с длинными ресницами, за феей – пухлый гном, и наконец – мухомор. Ни одна картинка не повторилась.

– Ничего, – сказала баба Шура, и это была не попытка приободрить Томку, а констатация факта.

Экранчик перечеркнулся диагональным крестом, автомат дважды по-лягушачьи квакнул, и цифра в окошке со стуком изменилась на «500».

– Давай еще, – сказала судьба голосом бабы Шуры.

Томка снова нажала кнопку. Картинки опять побежали, и через пять секунд по центру красовались три сочных мухомора, соединенные горизонтальной линией. Грибы ядовито замигали, автомат весело закурлыкал, и в окошке зажглась новая цифра: «1500».

– Есть! – воскликнула Томка.

Когда набранная сумма достигла девяти тысяч, баба Шура осознала, что это равняется ее трехмесячной зарплате.

– Снимай, Тома, – умоляющим тоном попросила она. – Снимай, не гневи Бога.

Но Томка, очарованная не столько даже растущим выигрышем, сколько забавной анимацией с лягушками, которые прятались под синий зонт от золотого дождя, просто не могла остановиться.

– Сейчас, сейчас, – бормотала она. – Конечно, сниму. Вот последний разок сыграю – и хватит. До ровной суммы дойдем…

Ей не хотелось останавливаться вовсе не потому, что она была жадным человеком. Просто она твердо помнила, что изначально вложила в автомат ровно одну тысячу рублей, а, следовательно, все, что накручивалось сверх этой суммы, было для нее чистой забавой. Главная задача для Томки состояла в том, чтобы не потерять свою тысячу. Поэтому она играла легко, весело и с хорошим подъемом.

Однако после 9000 экран снова перечеркнулся. Ни одна из картинок не повторилась.

– Не могу я! – в сердцах махнула рукой баба Шура и скорей для самой себя сделала вид, что уходит от Томки. – Ведь все проиграешь!

– Ухожу, ухожу! – затараторила Томка и при сумме 6850 снова запустила игру.

Автомат показал трех гномов и двух волшебников. Очевидно, гномы и волшебники были как-то связаны между собой, потому что цифра в окошке сменилась на 11 200.

– Вот сюда вот нажми, – тоном, не предполагающим возражений, потребовала баба Шура, указывая на большую кнопку с надписью TAKE.

– Ага, сейчас, нажимаю, – отвлекла ее внимание Томка, и, пока баба Шура звала Виталика, чтобы тот зафиксировал выигрыш, она украдкой нажала на старт.

Когда Виталик подошел к автомату, в окошке горела сумма 20 000, а Томка скромно улыбалась, как будто она была ни при чем.

– Поздравляю, – удивленно поднял брови Виталик и выписал Томке квитанцию. – Пройдите в кассу.

Но ей хотелось большего.

– А какой самый большой выигрыш? – затаив дыхание, спросила она.

– Джекпот, – гордо ответил Виталик. – Триста тысяч рублей.

Баба Шура с готовностью кивнула, подтверждая его слова.

– А кто-нибудь выигрывал? – Томку ужасно волновала эта тема.

– Выигрывал, – Виталик ответил так весомо, уверенно и вместе с тем скромно, как будто этим легендарным человеком был едва не он сам.

Томка представила, как легко может ей достаться вся эта куча денег, и в сердце у нее поселилась радость.



Тем временем Мария в своем элегантном рабочем костюме некрасиво сидела на земле посреди двора на Озерной и рыдала без памяти. Вокруг нее хлопотали Валя и Женька, но Мария упрямо не хотела ни вставать, ни успокаиваться.

В отличие от Томки, которая, утром разбив тарелку, выпустила пар, Мария уехала на работу в полубессознательном состоянии. Однако то, что она не спала всю ночь, и то, что вылазка в казино завершилась абсолютно ничем, и даже то, что она в растерянности ушла из дома на час раньше обычного, – все это было сущей ерундой по сравнению с тем, что ожидало Марию на работе.

Во второй половине дня, когда ей все же удалось сосредоточиться на текущих делах и, перебирая знакомые и практически родные папки, прийти в себя, в кабинет заглянул интересный молодой человек. Он был одет в стильный темно-синий костюм, удивительно подчеркивавший его выгодное телосложение.

– Извините, – сладко улыбнувшись, сказал голубоглазый брюнет. – Это отдел кадров?

Четыре дамы, которые населяли кабинет и которым в совокупности недавно исполнилось сто шестьдесят два года, замерли, просто не зная, что ответить.

Разумеется, это был отдел кадров, но глаза у брюнета были такие синие, а улыбка настолько обезоруживающая, что они позабыли про свой совокупный возраст и молча разглядывали посетившее их чудо.

Первой очнулась Мария.

– А что вы хотели? – стараясь выглядеть совсем незаинтересованной, спросила она.

– Мне нужна Тетерина Мария Ивановна.

– Это я, – скромно сказала Мария, успев, однако, поблагодарить судьбу за то, что в такой отвратительный день произошло, наконец, хоть что-то приятное.

Она даже не подозревала, до какой степени она заблуждается. Голубоглазый незнакомец оказался сотрудником фонда, куда Димка отвел всех своих родственников, чтобы получить быстрый кредит. И теперь, при трех коллегах Марии, которым она, естественно, успела уже рассказать о своих планах на новую четырехкомнатную квартиру и которые, естественно, успели ее за это возненавидеть, незнакомец сообщил буквально следующее:

– В связи с непогашением кредита ваша однокомнатная квартира по адресу: улица Свердлова, дом 15, квартира 27, переходит в собственность нашего фонда. Вам или вашему представителю надлежит явиться в наш офис для подписания окончательных документов.

Даже если бы юноша объявил о начале третьей мировой войны, Марию это задело бы не так сильно. Нельзя даже сказать, что ее задело – нет, ее накрыло.

– При всем отделе унизил, – выла она, продолжая сидеть на земле посреди двора. – Не пойду туда больше…

Женька, Валя и Галина Семеновна суетились вокруг нее, утешали, гладили по голове, садились рядом, но все было тщетно. Во всяком случае, до тех пор, пока на крыльцо не вышел Иван Александрович. Он впервые после приступа решил прогуляться, и картина, открывшаяся перед ним во дворе, живо напомнила ему прежние годы. Галина Семеновна, из-за своих комсомольских строек много пропустившая в развитии дочерей, забыла, что в детстве Мария частенько могла вести себя так – стоило ей не заработать отличную оценку, не прибежать первой на школьных соревнованиях или не получить грамоту за самое быстрое чтение, как она тут же закатывала истерику. В отличие от жены, Иван Александрович прекрасно помнил о наилучшем антидепрессанте для таких случаев.

– Ну, с кем не бывает, – сказал он. – С работы пришел человек… Воды принеси, Галя.

Через минуту насквозь мокрую, но наконец притихшую Марию завели в дом и уложили на кровать.

– З-з-зачем-м-м из ведра? – бормотала она, сотрясаясь от крупной дрожи. – Что я вам с-с-сделала?

– Сейчас бульончику поешь, – говорила Галина Семеновна, заботливо укрывая дочь одеялом, – и все пройдет.

– Н-не хочу бульон… Н-ненавижу бульон.

– Ну, тогда поспи.

– Н-не хочу спать.

Понимая, что единственным лекарством может быть только время, Галина Семеновна тихо вышла из комнаты, а Валя осталась рядом с сестрой. Она и в детстве сидела с ней после таких сцен. Томке было плевать на упрямые и злые слезы Марии, но Валя ее жалела.

Она села на кровать и погладила сестру по голове. Взрослая и сильная Мария давно забыла, что кто-то может приласкать ее как ребенка, однако у Вали была маленькая дочь, и она привыкла утешать.

– Женя, ты иди поиграй с девочками, – сказала она, и сестры остались одни.

– Валя, – пробормотала Мария через минуту. – Ты домой пятнадцать лет не приезжала… из-за меня?

– Ну, зачем об этом сейчас?

– Ты знаешь, – сказала старшая сестра, приподнимаясь на локте и заглядывая Вале в глаза. – Я, правда… Я очень радовалась, когда ты замуж вышла… Когда у вас дочка родилась… Я думала, что… ну, после аборта… все-таки первая беременность…

Валя, до этого момента абсолютно живой и сочувствующий человек, при этих словах вдруг изменилась и даже немного умерла. Окаменев, она отстранилась от сестры, а потом встала с кровати и вышла на балкон, так что в дальнейшем Мария вела разговор не с ней, а с ее спиной, либо с огромным перепуганным глазом, который мелькал в переплете окна.

– Никто у нас не родился, – сказала Валя.

– Как? – удивилась Мария. – А Гуля?

– Это дочка его сестры. Мы взяли ее на воспитание пять лет назад. А недавно ее настоящая мать написала, что хочет приехать… Только я Гулю ей не отдам.

– Так ты сюда приехала, чтобы от нее спрятаться? – спросила Мария, но на этот вопрос Валя ей не ответила.

Глава 14

Степан и Муродали возвращались на Озерную без Юрки. Тот попросил отца завезти его на рынок – у него оставалась работа на сегодня. После рынка Степан заехал еще в два места, где он надеялся получить заказ на поставку груза, однако и там, и там ему отказали.

– Друзья называются, – бурчал Степан. – Убил бы этого Николая.

Какая связь была между внезапно исчезнувшим Николаем и старыми друзьями, которые отказались ему помочь, Степан объяснить бы, наверное, не сумел, однако глубоко в закоулках своей честной шоферской души он чувствовал, что связь эта существует – хотя бы в том, как сильно у него чесались руки набить морду и Николаю, и своим друзьям.

Всю дорогу от города Степан и Муродали ехали молча. Говорить им было не о чем. Подъезжая к дому, Степан включил фары, потому что на улице уже стемнело, и в свете этих фар он увидел то, чего никак не ожидал увидеть. На мгновение ему даже показалось, что это сон, что так не бывает, что он попал в сказку.

На скамеечке рядом с калиткой, моргая от яркого света фар, держа ладонь козырьком перед глазами, трогательно и беззащитно улыбался Николай.

Несколько секунд Степан и Муродали сидели в кабине совсем неподвижно. Они на подсознательном уровне боялись пошевелиться, чтобы не спугнуть привидевшийся им образ. Наконец Николай тоже разглядел их через лобовое стекло и приветливо махнул рукой. Этот жест и вернул Степана к жизни.

– Ну, все, урод, – сладко вздохнул он. – Заказывай поминки.

Через полчаса они вместе с Валей сидели в приемной районного травмпункта и прислушивались к жалобным крикам Николая, которые доносились из-за двери кабинета. Николай вопил так, как будто его там не лечили, а добивали – при этом медленно и мучительно.

Впрочем, на Муродали эти вопли не производили особого впечатления. Он размышлял, пытаясь найти хоть какую-то логику в том, что произошло:

– У этого Николая на двери точно такие же печати, как у Степана и у Тетерина. Значит, он тоже брал кредит в этом фонде и, наверное, связан с компьютерной историей… Но почему Димка нам ничего о нем не сказал?

– Может быть, не успел? – предположила Валя.

– А почему, когда Тамара привезла его на Озерную, он от всего отпирался? И в казино почему убежал от нас?

Валя покосилась на виноватого и хмурого, как двоечник, Степана.

– Может быть, испугался?

– Зачем тогда теперь сам пришел? – Муродали развел руками, не в силах нащупать связи между загадочными поступками Николая.

В этот момент из-за хлипкой белой двери долетел такой страшный крик, что Степан совсем помрачнел.

– А если он в суд подаст? – упрекнула его Валя. – Ты головой своей думал, когда его толкал?

– Да я же легонько, – Степан неловко и даже как-то по-детски показал, как он толкнул Николая. – Вот так вот, и все… Он сам упал. Свалился и орет как резаный…



Тем временем Николай в кабинете травматолога удобно устроился в стареньком дерматиновом кресле и с любопытством листал журнал «Лечащий врач». Закинув ногу на ногу, он просматривал статью «Диагностика и лечение психогенного головокружения». Симптомы этого сложного заболевания показались ему настолько знакомы, что он насторожился и повертел головой. Затем он вспомнил о сидящих за дверью родственниках Димки Седова и тяжело застонал, стараясь, чтобы они восприняли каждый оттенок его вселенской боли.

– Мне кажется, вы чуть-чуть переигрываете, – сказал ему травматолог, отвлекаясь от кипы рентгеновских снимков.

– Вот только не надо меня учить, доктор, – улыбнулся Николай. – Нашли что-нибудь?

– Здесь ничего серьезного. Может, вам ключица подойдет? Вот тут славный был перелом.

– Нет, нет, доктор. Я же говорю, мне нога нужна.

– Ну, посмотрим еще.

Травматолог продолжил перебирать снимки, а Николай поднял лицо к потолку и закричал так жалобно, как будто ему выдрали зуб без анестезии.

– Вы предупреждайте, пожалуйста, – попросил его врач. – А то мне страшновато становится.

– Конечно, конечно, – улыбнулся ему Николай и снова погрузился в чтение.

На этот раз его внимание привлек материал о тревожных расстройствах. Социальных фобий он у себя не обнаружил, зато раздел, посвященный обсессивно-компульсивным состояниям, его по-настоящему обеспокоил.

– Доктор, – снова обратился он к травматологу. – Я вот насчет навязчивых мыслей хотел бы у вас проконсультироваться…

– Вы знаете, я не психиатр.

– Но журнальчик-то у вас лежит.

– Ну, хорошо, – вздохнул травматолог. – Спрашивайте. Только тогда десять процентов надбавки.

– Да не вопрос, – махнул рукой Николай. – Вы мне скажите, вот если я про деньги все время думаю – это навязчивые мысли или нет?

Травматолог перестал перебирать снимки и ненадолго, но глубоко задумался.

– Я думаю, нет, – наконец вынес он свой вердикт.

– Ну, слава Богу, – облегченно вздохнул Николай и отбросил журнал от себя подальше. – Нашли что-нибудь?

– Да, кажется, есть. Вот посмотрите. Бедренная кость.

Он протянул Николаю большой рентгеновский снимок, и тот приложил его к своему бедру.

– Коротковат немного, – прикинул на глаз Николай. – Вам не кажется? У вас подлинней там ничего нет?

– Подлинней нет. Зато вот есть коленная чашечка.

Врач передал Николаю второй снимок.

– Сложный перелом? – спросил тот, разглядывая чьи-то прозрачные кости.

– Да, – кивнул травматолог. – Два месяца лечили.

– Два месяца? – воодушевился Николай. – Это мне подойдет. А покажите, пожалуйста, как с таким переломом человек обычно хромает.

От этой просьбы врач слегка опешил, но потом вспомнил обещанный гонорар, и здравый смысл немедленно взял в нем верх над природной стеснительностью. Подобрав полы своего халата, он убедительно захромал по кабинету, перемещаясь от окна к столу и обратно. Николай не сводил с него цепкого взгляда.

– Ну, как-то так… – остановился травматолог.

– Так я смогу, – одобрительно кивнул Николай. – И, наверное, оба возьму. Сколько с меня?

В этот момент врач невольно вспомнил, как он сам недавно покупал арбуз на день рождения дочери. Задав такой же прямой вопрос продавцу на рынке, в ответ он получил цветастое и многословное утверждение о том, что он покупает всего лишь арбуз, а не автомобиль и, следовательно, рано спрашивать о цене, а нужно просто присмотреться к продукту. Уже много позже, когда он ушел с рынка вместе с арбузом, за который безнадежно переплатил, врач понял секрет маркетинговых манипуляций горбоносого и гордого как орел продавца. Теперь ему самому нестерпимо захотелось опробовать его метод.

– Учитывая работу рентгенолога… – нерешительно протянул он и остановился, отчаянно соображая, чего бы еще такого придумать.

Однако Николай по сравнению с ним в этой области был мастодонтом.

– Доктор, не томите, – устало прикрыл он глаза. – А то ведь уйду. Ну, кому нужны ваши кости?

– Они, конечно, никому не нужны, и через полгода эти снимки, скорее всего, уничтожат. Но вот если я выйду сейчас в коридор и скажу тем людям, что вы почему-то стонете и кричите, хотя никакой травмы у вас нет, а только небольшие ушибы, то, возможно, у этих снимков совсем пропадет цена. Однако пока я этого не сделал, мне думается, они чего-то стоят.

Николай открыл глаза и посмотрел прямо в раскрасневшееся лицо травматолога. Во взгляде его затеплилось уважение.

– По пятьсот рублей за снимок, – предложил он.

– По тысяче, – твердо сказал врач.

– Это грабеж, – покачал головой Николай и вынул деньги из портмоне.

Когда травматолог начал гипсовать ему ногу, он придирчиво следил за каждым его движением. Поскольку деньги были уже уплачены, Николай рассматривал свой гипс в качестве долгосрочных инвестиций.

– Вы побольше, доктор, побольше мажьте, – заботливо говорил он. – Не жалейте известочки. Что вы такой прижимистый?

– Да я не жалею, – отвечал ему травматолог. – Могу хоть по горло вас загипсовать.

– По горло не надо. Вы мне лучше вот что скажите – я снимать эту штуку потом смогу? А то спать, наверное, неудобно будет.

– Хорошо, что сказали. Я вам посвободней сделаю.

Спустя полчаса на ноге у Николая красовался новенький, сверкающий белизной гипс. Выкатив «больного» в коридор на кресле-каталке, травматолог с мягким и добрым укором посмотрел на привставших от волнения Степана и Валю.

– Ну что, милицию вызывать будем? – спросил он.

– Милицию? – повторил следом за ним Муродали. – А зачем милицию?

– Не надо милицию, – отрезал Николай, небрежно махнув рукой. – Я сам упал.

При этих словах Степан испытал такой прилив благодарности и симпатии к Николаю, что бросился поднимать его с кресла, совершенно забыв про свой радикулит. Муродали подхватил великодушного Николая с другой стороны, и они торопливо потащили его к выходу.

– Давайте «Скорую» вызовем, – снова вмешался травматолог. – Они отвезут вас домой.

– Нет у меня больше дома, – жалобно простонал Николай, повиснув на плечах Муродали и Степана.

– Послушайте, не надо «Скорую», – заговорила Валя, опуская две сторублевые купюры в нагрудный карман врачу. – Мы его к себе домой отвезем. У нас места много. Спасибо вам большое.



По дороге на Озерную Николай рассказал, что это именно он обеспечивал сделку в Китае и что партия компьютеров была найдена его людьми. Димка с Витей Гробманом подключились позднее. Поскольку Димка предоставил львиную долю финансирования, компьютеры были оформлены на него. Однако стоило подписать бумаги, как он куда-то исчез.

– Я решил, что он меня кинул, – вертел головой Николай, стараясь заглянуть в глаза то Степану, то Муродали. – Я же без него груз на таможне получить не могу. Вернулся сюда. Думал, может, здесь найду его. А тут вы начинаете за мной гоняться. Я вообще напрягся по полной программе. Ну, думаю, ого! У них тут целая банда.

– Ну да, – мрачно сказал Муродали. – А ты у нас белый и пушистый.

– А что бы вы на моем месте подумали? – горячился Николай. – Фонд этот проклятый квартиру у меня отобрал, магазин отобрал, Димка ваш с компьютерами меня кинул. Попадалово!

– А к нам-то зачем в итоге пришел?

– А куда еще мне было податься? Дима все равно мимо вас не проедет. А мне жить больше негде. Будем вместе его ждать. Вас-то, наверное, он не кинет.

– Может быть, и не кинет, – едва слышно проговорил Муродали, не отрывая взгляд от дороги.

Разместить Николая решено было в сарайчике, где Иван Александрович время от времени что-то мастерил и где у него для отдыха стоял старый диван. Галина Семеновна, которая давно уже приготовила ужин и никак не могла дождаться своих домашних, пошла по дому, созывая всех к столу. Однако после признаний Николая практически все обитатели дома ощутили такую дыру, такой провал в своей жизни, что было как-то не до еды. Николай служил последней нитью, связывавшей их всех с Димкой, но теперь, после его рассказа, всем стало ясно, что и эта нить оборвалась.

Поднявшись к Марии, Галина Семеновна постояла рядом с ее кроватью, однако дочь даже не обернулась, разглядывая пыльные узоры на старых обоях. У Вали сильно болела голова, а Томка еще не вернулась из города, запропастившись черт знает где. Один Иван Александрович проявлял признаки жизни. В кладовке он отыскал старые, неизвестно кому принадлежавшие костыли, а потом взялся расспрашивать Николая.

– Ну, вы мне скажите, Димка-то наш – он хоть живой?

– Да живой, конечно, – отвечал Николай, отводя, впрочем, глаза в сторону.

Однако и этого старику было довольно. Иван Александрович вернулся к себе в комнату, улегся в постель и счастливо, безмятежно заснул.

Часам к трем утра Николай понял, что если он сейчас не поест, то завтра в сарайчике найдут бездыханное тело с фальшивым гипсом на левой ноге. Мысль эта была ему нестерпима, поэтому, стянув гипс и прихватив его под мышку, он на цыпочках отправился на поиски еды. На веранде почему-то горел свет и стоял по-прежнему никем не тронутый ужин. Тихонько заурчав от счастья, Николай прислонил свой гипс к ножке стола и принялся уписывать жареную рыбу.

Тем временем Томка, которая вернулась из города очень поздно и не успела спрятать выигранные в казино деньги, осторожно встала со своей постели и вынула из сумочки кошелек. Зайдя в ту комнату, где спала Катя, она положила деньги в шкатулку, а шкатулку спрятала за старую радиолу, шепча при этом полузабытое детское заклинание:

– Денежки – что голуби. Где приживутся, там и поведутся.

Этими словами в далеком детстве она любила заклинать «секретики», которые состояли из выкопанной в земле ямки, цветного стеклышка и помещенной под стеклышко бумажки. Только теперь вместо бумажки у Томки были настоящие деньги.

– Ты что там делаешь, мам? – прошептала Катя. – Я пить хочу.

– Спи, – так же шепотом ответила Томка. – Сейчас принесу.

– И конфетку.

Таким образом, совершенно счастливый Николай безмятежно поедал на веранде рыбу, ни сном ни духом не ведая о приближающейся к нему Томке. А та, в свою очередь, даже не подозревала, какая картина ожидает ее впереди. Но самое забавное заключалось даже не в этом. И Томка, и Николай, оба занятые своими мыслями, голодом и жаждой наживы, понятия не имели о том, что напротив дома уже остановились старенькие «Жигули», из которых без лишних слов и без суеты выгружались подтянутые молодые люди в темных одеждах.

Немногословные молодые люди вынимали из багажника своего автомобиля какие-то небольшие пакетики, а затем направлялись к забору, перепрыгивали через него и растворялись в темноте, осторожно обходя прямоугольники света, падавшего с веранды.

Заслышав шаги приближающейся Томки, Николай прихватил свой гипс и тенью выскользнул на крыльцо. Именно в этот момент в глубине двора начали вспыхивать огоньки, а затем в окна веранды полетели сияющие огненные шары.

– Держи подарки, урод! – закричали из темноты, и в эти короткие доли секунды Николай успел удивиться тому, что его нашли в этом никому не известном месте и еще тому, что его назвали «урод».

Он хоть и был человек не самых высоких моральных правил, однако врать себе не привык и потому знал, что он беспринципен, жаден и временами подловат. Но вот уродом Николай себя не считал. Он знал, как реагируют на него девушки, и откровенно гордился этим. Поэтому теперь ему стало обидно.

Подхватив свой гипс и размахивая им над головой как дубиной, он ринулся с крыльца в темноту, чтобы восстановить справедливость.

– Ты кого уродом назвал?!! – кричал Николай, обрушивая увесистый гипс на головы слегка опешивших Юркиных «коллег по цеху».

Поскольку те совершенно не ожидали столь быстрой реакции, будучи абсолютно уверены, что в доме все спят, Николай произвел на них ошеломляющее впечатление. Разгневанным демоном он метался по двору, колотя налево и направо чем-то большим и белым, что в темноте можно было принять за световой меч джедая из «Звездных войн».

Борцы за чистоту города дрогнули и поспешно ретировались к своему транспортному средству. Впрочем, Николая это не остановило. Он продолжал преследовать отступающего противника, колотя Юркиных приятелей по спинам и осыпая их оскорблениями. Если бы в эту минуту во дворе дома на Озерной оказался какой-нибудь записной скептик, традиционно сомневающийся в победах Дон Кихота из Ламанчи, то сейчас от его скепсиса не осталось бы и следа. Мельницы действительно оказались великанами и были с позором изгнаны с поля сражения.

Тем временем в доме происходил форменный переполох. Томка визжала на веранде; Тетерин, который успел вскочить раньше всех, гасил своим новым и ужасно дорогим плащом зажигательные снаряды; Галина Семеновна поливала их водой; Женька успокаивала Томку; Муродали со Степаном бегали вокруг дома в поисках нападавших. И только Катя не принимала никакого участия во всем этом веселье. Прильнув к окну, она с восхищением следила за подвигами Николая Ламанчского «Скайуокера», у которого оказалось не две ноги, как у всех обычных и скучных людей, а целых три.

Когда враг бежал, спешно попрыгав в свои скрипучие «Жигули», и пыл битвы слегка улегся, Николай натянул гипс на ногу и захромал к веранде, из разбитых окон которой еще валил дым.

Глава 15

Юрка в ночь нападения дома не ночевал. До самого утра он работал на рынке. Администрация перед большой санитарной проверкой решила накрыть целый ряд торговых павильонов и проходы между ними общей крышей, и Юрка напросился в помощники. Он узнал, что каждый рабочий в бригаде кровельщиков за эту ночь получит примерно столько, сколько ему не хватало на видеокамеру.

Измотанный тяжелой ночной работой, он спрыгнул под утро с крыши последнего павильона и подошел к злому как бультерьер бригадиру. Путая русские, румынские и молдавские слова, тот высказал все, что он думает о российской рыночной экономике и об администрации данного рынка в частности. Оказалось, что за авральный ночной труд им всем заплатят только через неделю. Юрка мгновенно ощутил интернациональную солидарность с уставшими и сердитыми молдаванами, с которыми он бок о бок вкалывал всю ночь, и основы марксизма физически заныли у него в кончиках разбитых молотком пальцев. Юрка принадлежал к уже глубоко постсоветскому поколению, а потому не знал красных галстуков, пионерских линеек, Всесоюзных субботников, утренних политинформаций и лозунга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Теперь же он легко мог сформулировать его сам. Даже Карл Маркс был не нужен. Не говоря уже про Фридриха Энгельса.

Основы интернационализма, заложенные в Юрку совместным трудом с гастарбайтерами из Кишинева, укрепились еще больше, когда он увидел последствия ночной атаки на дом своих родных. Юркины соратники по борьбе за чистоту расы успели забросить на веранду три зажигательных снаряда, разбив при этом несколько стекол и закоптив стены. Юрка поднялся на крыльцо, и под ногами у него заскрежетало битое стекло.

– Видал, чего тимуровцы твои устроили? – угрюмо сказал Степан, который курил прямо на веранде. – Мать чуть не до смерти перепугали. Поймаю кого-нибудь из них – убью.

– А ты откуда знаешь, что это они были? – мрачно спросил Юрка.

– Нет, блин, это общество охраны природы приезжало. Я тебе сколько раз говорил – доиграешься. Хорошо еще Николай не спал. Так бы вообще сгорели тут на фиг.

– Какой Николай? – удивился Юрка.

– Какой, какой! Бабай с клюкой!

В этот момент на лестнице, которая вела на второй этаж, зазвучали быстрые шаги, и в коридоре показалась Гуля, за ней Валя, а потом и Муродали. В руках у них были дорожные сумки и большой чемодан.

– А вы куда собрались? – удивился Степан.

– Да ты знаешь, решили пожить пока в училище, – ответил Муродали, стараясь не смотреть на Юрку. – Я обещал там ребятам семью свою показать. Заодно насчет работы узнаю.

Степан недоверчиво хмыкнул.

– Тимуровцев, что ли, Юркиных испугался?

Хрустя битым стеклом, Муродали молча прошел через веранду, а потом обернулся.

– Ага, аж коленки дрожат.



Больше всех из-за отъезда Мирзоевых расстроилась Катя. Когда она проснулась, Гуля была уже далеко. Поискав сестренку во дворе, в огороде, а затем в палисаднике, Катя начала приставать с расспросами к невыспавшимся и сердитым взрослым, и те ответили, что Гуля со своими родителями ненадолго уехала.

– А куда? – сделала Катя бровки домиком.

Но ей не ответили. После того, что произошло ночью, маленькая девочка со своей маленькой грустью волновала взрослых не то чтобы очень сильно.

Катя немного поплакала за сараем, еще чуть-чуть погрустила в бане, где у них с Гулей был штаб, а потом ей это надоело, и она продолжила свою небольшую, но полную событий жизнь. Ей нужно было выяснить секрет отважного дяди Коли. Что-то с ним было не так.

Николая она нашла на лавочке у ворот. Тот грелся на солнышке, закрыв от блаженства глаза. Рядом с ним сидел Иван Александрович. Катя неслышно приблизилась к ним и опустилась на корточки, разглядывая таинственный гипс.

– Спасибо тебе, сынок, – негромко сказал Катин дедушка.

– За что? – лениво спросил Николай, не открывая глаз.

– Если б не ты, они бы нам дом ночью спалили.

Катя, которая не очень прислушивалась к их разговору, в этот момент не удержалась и постучала кулачком по гипсу Николая. Тот наконец открыл слегка осоловевшие от летней истомы глаза.

– Тебе чего, девочка?

– А где у тебя третья нога?

– Какая еще третья нога? У меня всего две. И то одна сломана.

Но Катю было не так легко сбить со следа.

– У всех две, а у тебя три. Я сама видела.

Николай улыбнулся и подмигнул Ивану Александровичу.

– Какая выдумщица у вас растет.

– Я не выдумщица! – возмутилась Катя.

– Вся в маму, – погладил ее по голове Иван Александрович. – Та в детстве тоже чего только не сочиняла.

Он встал со скамейки и взял Катю за руку.

– Ну, пойдем. Не будем дяде Коле мешать.

– Пусть третью ногу покажет, – потребовала девочка.

– Вот придумала, – покачал головой Иван Александрович и потянул внучку за собой.

Навстречу им из калитки вышла Мария. Без косметики она была настолько не похожа на себя, что Катя замедлила шаг и завернула головку, удивленно разглядывая новое лицо своей тети.

– Пойдем, пойдем, – сказал дедушка, и они скрылись в глубине двора.

В этот день впервые за пятнадцать лет Мария не пошла на работу без уважительной причины. То есть, разумеется, причина у нее была, однако кто даст вам больничный с диагнозом «лох» или «сам виноват»? С утратой жилья, которая произошла по ее собственной вине и даже по ее личной инициативе, мир для Марии перевернулся с ног на голову. Чтобы снова совпасть с ним, ей необходимо самой было совершить похожий переворот. Единственный подходящий поступок, пришедший ей в голову, был прогул рабочего дня.

Выйдя без всякой цели за калитку, она увидела Николая, и в голове у нее сам собой образовался вопрос.

– А скажите, пожалуйста, – довольно отстраненно заговорила она, – кому из вас первому пришла на ум эта идея с компьютерами? Вам или Димке?

Николаю, который буквально за секунду до этого нежился в лучах утреннего солнца и ощущал себя настоящим героем, неожиданно стало крайне неуютно.

– Вообще-то Димка все это придумал… У него одноклассник в администрации…

– Да знаю я про этого одноклассника, – равнодушно сказала Мария. – Что-то Валю не видно.

– Так они же уехали, – с готовностью ответил Николай, довольный внезапной переменой темы.

– Как уехали? Когда?

Лицо у Марии стало беспомощным, как будто ни потеря квартиры, ни таинственное исчезновение брата не были так болезненны для нее, как этот вполне невинный отъезд.

– Утром собрались и уехали, – продолжал Николай. – Вы еще спали, наверное.

Мария отвернулась, чтобы он не заметил ее слез. Но он заметил.

– Да вы не переживайте. Это не из-за вас.

Его слова настолько удивили ее, что она даже перестала стесняться того, что заплакала.

– А вы… с чего взяли, что она могла уехать из-за меня?

Николай заискивающе улыбнулся и торопливо заговорил:

– Ну, а что непонятного? Всякое между людьми случается. Даже и между родственниками. Между родственниками, я так думаю, даже, наверное, чаще…

От удивления Мария вдруг села рядом с ним на скамейку, хотя совершенно не собиралась этого делать.

– Чаще, чем между кем?

Вопрос был дурацкий, но Николая он с толку не сбил.

– Ну как между кем? Между коллегами по работе, между начальником и подчиненными, между прохожими на улице, пассажирами там в автобусе, между соседями. Ну что их связывает, сами посудите? Что им делить? Они ведь и не должны друг другу. Никаких, так сказать, обязательств. Кто они друг для друга? Так – плюнуть и растереть. А вот когда близкие родственники дорогу перебегают…

– Какую дорогу? Что вы несете?

Марии вдруг показалось, что она сходит с ума. Правда, в следующую секунду в ней включились механизмы защиты, и она решила, что с ума сошел Николай, а с ней все в порядке. Во всяком случае, это объясняло, почему он оказался здесь, на Озерной, причем с риском для своего здоровья.

– Да вы не удивляйтесь, – погладил ее по плечу Николай. – Просто мне Димка в Китае рассказывал про вас, про вашего мужа и о том, что к вам сестра из Приднестровья приехала.

– Понятно, – кивнула Мария. – И много он вам рассказал?

– Да нет, немного. Практически самую малость.

– А какое вообще вам до всего этого дело? – с вызовом спросила она.

– Никакого, – вежливо улыбнулся ей Николай. – Просто у меня никогда не было ни сестер, ни братьев. Вот мне интересно, как между ними бывает.

Мария невесело усмехнулась.

– Вы из-за этого решили у нас поселиться?

– Нет, что вы. Просто у нас общая проблема, и решать ее надо всем вместе.

Мария встала со скамейки.

– И как вы хотите ее решать? Вы же сами сказали, что, кроме Димки, груз на таможне никто получить не сможет. А Димка неизвестно где.

Она повернулась и пошла вдоль забора, из-за которого на улицу огромными шапками свисала благоухающая сирень.

– Но ведь всегда можно что-то придумать, – сказал ей вслед Николай, однако Мария не обернулась.



Ускользнув от дедушки, Катя отправилась на веранду, где уже кто-то собрал все разбитые стекла и аккуратно сложил их рядом с выходом. С улицы через открытую дверь и опустевшие оконные рамы доносились нервные голоса взрослых. Катя секунду послушала, о чем они говорят, а затем присела на корточки перед стопкой стекла. Над головой у нее пузырями надувались осиротевшие без окон старые занавески.

Во дворе тем временем продолжался напряженный разговор. Степан, не в силах усидеть на одном месте, расхаживал от крыльца к поленнице, беспрестанно курил и, болезненно морщась, потирал то место, куда Тетерин ставил ему уколы от радикулита. Все остальные уселись кто где – на завалинке, на ступеньках крыльца, на перевернутом ведре и на тачке, которую Иван Александрович смастерил для садовых работ. Димка обеспечивал стариков абсолютно всем необходимым, однако Иван Александрович и Галина Семеновна продолжали возиться на грядках, ссылаясь на то, что свое всегда вкуснее покупного, а заняться им все равно нечем. Димка их, разумеется, за это не упрекал, но в шутку называл их труды насущные «огородным садомазо».

Впрочем, теперь было не до шуток.

– Нет, я не пойму, – горячился Степан. – Ну что с ним могло случиться в этом Китае? Может, он бабу себе нашел?

– Не все, между прочим, с тебя пример берут, – ввернула Томка.

После ночных событий у нее сильно болела голова, но все же она не упустила возможности вставить мужу шпильку. Степан сделал вид, что ее не услышал.

– Не мог же он сквозь землю провалиться! Ну что, просто так взял и исчез?

– Думаю, что не просто так, – с неким особым значением покачал головой Николай.

Он сидел в большом кресле, которое специально для него вынесли из дома.

– А вы не поясните нам этот свой многозначительный тон? – поморщилась Мария.

– Поясню, – с готовностью кивнул Николай. – Вы сами подумайте, кому выгодно, чтобы мы с вами не вернули вовремя кредит?

– Фонду, что ли? – развел руками Степан. – И чего? Думаешь, они сами своих клиентов гробить начнут?

– Почему сразу гробить? Уголовщиной они, конечно, не занимаются, но существует множество вполне законных способов задержать человека за границей. К тому же, когда срок договора с фондом истечет, Димка-то ваш вернется, а вот компьютеры, задержанные на таможне, будут стоить уже на вес золота. Вы знаете, какие они выставляют счета за то, что хранят задержанный товар на своих складах? Астрономические суммы!

В этот момент с веранды на крыльцо вышла Катя. Она держала правую руку вытянутой вперед, с ладошки у нее капала кровь.

– Стеклышки… – сказала она и заплакала.

Томка вскочила с перевернутого ведра и кинулась к дочери.

– Просила же на веранде убрать! – крикнула она Степану. – Сейчас, сейчас, доча, не плачь! Мама забинтует!



Валя стояла на плацу рядом с КПП и смотрела на тяжелые ворота, которые шумно закрылись сразу же после того, как такси въехало на территорию военного училища. На душе у нее было смутно. С одной стороны, она понимала мужа, заботившегося о безопасности семьи, а с другой – чувствовала, что опять невольно стала чужим человеком для своих близких, оставшихся на Озерной. За пятнадцать лет она, естественно, отвыкла от родителей и от сестер, однако за ту неделю, что она провела здесь, в ней снова проснулись прежние чувства. Неожиданно для себя самой Валя вновь ощутила себя не только женой и матерью, с ролью которых давно и прочно сжилась, но чьей-то сестрой и дочерью, и это ощущение успело стать дорогим для нее. Теперь, стоя возле КПП военного училища и глядя на мужа, беседовавшего со своим старым товарищем, Валя вдруг представила себя крохотной птичкой, которая влетела в открытую дверцу, но неожиданно обнаружила себя в клетке.

– Зеленые человечки! – закричала Гуля, дернув ее за рукав и показывая на роту марширующих по плацу курсантов. – Я с ними хочу.

– Стой смирно, – непроизвольно перешла на армейский язык Валя.

– Добро пожаловать, – улыбнулся ей начальник училища, протягивая руку.

– Здравствуйте, – Валя пожала неожиданно узкую для такого крупного чина ладонь.

– Знакомься, – сказал Муродали. – Это Саня Туранов. Я тебе про него рассказывал.

– Очень приятно.

– Ну вот, чувствуйте себя как дома, – полковник хозяйским жестом обвел рукой свои владения. – У нас как за каменной стеной. Бояться вам тут абсолютно нечего.

– Да уж, – невесело улыбнулась Валя и опять посмотрела на массивные металлические ворота, рядом с которыми стояли часовые-курсанты с оружием за спиной.

Вид вооруженных людей почему-то вызвал у нее в памяти фильм «Крестный отец», и она поняла, какие чувства должны были испытывать герои этого фильма, когда между кланами мафии началась война и семье Корлеоне со всеми их детьми, родственниками и стариками пришлось прятаться за высоким забором под охраной людей с оружием. Разумеется, Валя не чувствовала за собой никакой вины, однако сходство ситуации странным образом связывало ее с криминальными героями американского фильма, и она подспудно ощущала себя если не частью преступного клана, то каким-то невольным жителем всеми забытого дальнего гарнизона в осаде.

– И девчушке вашей тут будет лучше, – сказал полковник, склоняясь над Гулей. – Ты смотри, какая славная получилась… Это надо же, против такой малявочки войну затеяли.

Он выпрямился и, привычно сам себя распаляя, продолжал:

– Ну, не уроды ли? Что со страной сделали? Фашизм, капитализм, гомосексуализм. То ли дело раньше было – ведь жили себе на один дом, и никто никого не обижал. Русские, татары, нанайцы – кого только не было, а теперь даже хохлы – нет, Мирза, ты представь себе, украинцы! – и те с нами в контрах. Все чего-то делим, прижимаем друг друга. А где, спрашивается, интернационализм? Все, вон, Ленина теперь попрекают, а ведь он правильные вещи про национальный вопрос придумал. Зря, что ли, царизм уничтожили?

Поняв, что его друг не на шутку завелся, Муродали решил прибегнуть к отвлекающему маневру:

– Ты знаешь, Саня, а я в армии как-то привык думать, что национальность у меня – майор.

Полковник осекся, размышляя, как реагировать на слова своего бывшего однокашника, но потом просто махнул рукой:

– Ладно, идемте в офицерское общежитие. Покажу вам ваше пристанище. Я там в прошлом году ремонт наконец сделал. Двадцать лет ни у кого руки не доходили. Мирза, ты просто ничего не узнаешь!

Муродали подхватил стоявшие на тротуаре дорожные сумки, но Гуля в этот момент кинулась за проходившей мимо них ротой курсантов.

– Я с ними хочу! – закричала она, пристраиваясь к хвосту маршировавшей колонны.

Командир роты бросил вопросительный взгляд на полковника, и тот коротко кивнул.

– Рота! – скомандовал офицер. – Песню запевай!

Курсанты грянули «День Победы», а бесконечно счастливая Гулбахор зашлепала следом за ними по плацу, размахивая локотками и стараясь тянуть носочек в своих сандаликах.

Глава 16

К одиннадцати часам утра Иван Александрович и Степан почти закончили вставлять на веранде новые стекла. Катя с перебинтованной ладошкой грустно сидела во дворе, пока Женька не предложила ей раскрасить бинт. Они принесли акварельные краски, и вскоре покрашенной оказалась не только марлевая повязка, но еще Катин локоть и даже рукав платья. Вышедшая во двор Томка из-за рукава немного расстроилась, но Кате было так весело, что Томка решила про себя: «Отстираем».

Стоявший на табурете Степан забивал в раму мелкие гвоздики, поглядывал на свою забавную, перепачканную красками дочь, прятал улыбку и по невнимательности время от времени колотил себя молотком по пальцам. Иван Александрович у него за спиной нарезал аккуратные стеклянные квадраты, склонившись над столом.

Когда работы на веранде оставалось совсем немного, во двор, скрипнув калиткой, вошла Даша. Степан сразу узнал ее, хотя видел лишь мельком в то утро, когда обнаружил Юрку с этой симпатичной девушкой в своей пустой опечатанной квартире.

– Здравствуйте, – сказала она, поднимаясь на веранду и удивленно оглядывая следы ночного погрома. – А Юра Дедюхин здесь живет?

– Здесь, здесь, – ответил Иван Александрович и, лихо вжикнув, без всякой линейки провел стеклорезом прямую линию.

Даша перевела взгляд на Степана, который перестал колотить молотком и молча смотрел на нее, не спускаясь со своего табурета.

– А что здесь произошло? – спросила она.

Вместо Степана ответил Иван Александрович:

– Это ты у Юры, милая девушка, как раз и спроси. Он лучше нашего знает.

– Батя, у меня гвозди закончились, – подал голос Степан.

– Ты передай ему, – попросил Дашу Иван Александрович, указывая на жестяную банку с гвоздями.

Из глубины дома, постукивая костылями, показался Николай. За доли секунды он успел увидеть и оценить незнакомое девичье лицо, а потом обратился к старику.

– Вот, Иван Александрович, – сказал он, вынимая из кармана брюк стодолларовую купюру. – Возьмите, пожалуйста.

– Это зачем? – удивленно поднял брови старик.

– Ну как же… Вы меня приютили. Я не хочу быть обузой.

– Бери, батя, не сомневайся, – кивнул со своего табурета Степан. – Сто баксов на дороге не валяются.

Он протянул руку к жестяной банке, которую теперь держала перед ним Даша, и выудил оттуда пару гвоздей.

«Сто баксов! Сто баксов!» – весело начал выстукивать его молоток.

На веранду вбежала Катя. Увидев Николая, она радостно махнула в его сторону своей разноцветной ладошкой и закричала:

– Покажи третью ногу!

– А ну, брысь отсюда! – шикнул на нее Степан. – Тут стекла везде.

Катя сбежала с крыльца и показала Николаю язык.

– Я тоже, пожалуй, не буду вам мешать, – сказал он Ивану Александровичу, старательно отводя взгляд от ехидной Кати и возвращаясь в дом.

Но Иван Александрович его не слушал. Он вынул из-под газовой плиты небольшой ящичек, в котором лежали листы наждачной бумаги, и открыл его, чтобы положить туда купюру Николая. Однако под наждачкой он обнаружил другие сто долларов и теперь удивленно рассматривал обе банкноты.

Степан снова повернулся к Даше, собираясь взять у нее из банки еще несколько гвоздей, но вместо этого присвистнул от удивления.

– Опа-на… Ты чего, батя, в Копперфильды записался? У тебя только что одна сотка была. Где вторую-то взял?

– А это Димина, – слегка растерянно ответил Иван Александрович. – Он мне в прошлом году давал. Я ее под наждачку сюда убрал и потом забыл… А теперь вот вспомнил.

Не придавая особого значения словам старика, Степан решил его немного подначить:

– Так, может, ты еще чего-нибудь вспомнишь? Ну-ка, давай, шевельни мозгой.

Однако, к его полному изумлению, Иван Александрович вовсе не шутил насчет пробуждения памяти.

– На чердаке лежат, – неуверенно сказал он. – Под половицей… И в сарайчике за верстаком… И в предбаннике.

– Блин, батя! – Степан вдруг поверил в неожиданную удачу и спустился, наконец, с табурета. – Да ты красавчик! Пошли, пошли на чердак.

Он потащил Ивана Александровича с веранды, и Даша поняла, что через секунду она останется тут одна.

– А вы не могли бы сказать Юре, что я его жду, – вежливо попросила она торопливую спину Степана.

– Скажем, скажем, – ответила спина, и оба кладоискателя скрылись за углом веранды.



Юрка, уставший после ночного аврала на рынке, спал у себя на чердаке. Сон его был беспокоен. Ему снились гастарбайтеры, которые танцевали зажигательный молдавский танец, а позади них на подтанцовке весело прыгали Юркины бывшие приятели в своих черных футболках. На их бритых макушках красовались яркие венки, перевязанные разноцветными лентами. От этого тревожного и радостного танца Юрка вертелся в своем гамаке, но все же не просыпался.

– Ну, где тут? – негромко спросил Степан у Ивана Александровича, когда они поднялись на чердак.

– Вон там, – старик показал рукой в угол. – Под половицей. Башмак старый видишь? Прямо под ним.

Половица с указанным башмаком располагалась как раз позади гамака, в котором спал Юрка. Подобраться туда, не потревожив его, было нельзя.

– Юра, – прикоснулся Степан к плечу сына. – Слышишь, вставай…

Юрка открыл глаза и непонимающе уставился на отца с дедом. На головах у них он все еще видел молдавские венки.

– Нам вон туда в угол пролезть надо. Встань на секунду.

Юрка молча выбрался из гамака и отошел в сторону. Степан склонился над половицей.

– Есть! – через мгновение сказал он.

В руке у него была еще одна стодолларовая купюра.

– Ну, батя, ты молоток! И главное, как вовремя к тебе память вернулась! Куда, говоришь, теперь?

– Под верстаком в сарайчике.

– За мной!

Они оба быстро спустились по лестнице, и Юрка остался один. Он собрался снова улечься в гамак, но снизу раздался голос Степана.

– Слышь, Юрка! Чуть не забыл. Там к тебе эта… Девушка твоя пришла.

Юрка мгновенно и окончательно проснулся.

– Даша?

– Ну, Даша, Даша, – равнодушно ответил Степан и потащил деда к сараю.

Когда Юрка вошел на веранду, Даша стояла у окна и наблюдала за Иваном Александровичем и Степаном, которые сосредоточенно копошились в сарайчике. Под верстаком денег не оказалось, но Степан не сдавался. Он уже успел поверить в просветление деда, поэтому сарайчик подвергся самому тщательному досмотру.

– Привет, – сказал Юрка, и Даша обернулась на его голос.

– Привет. А что это у вас происходит?

Она показала на Степана, который выглядывал из сарайчика и остервенело тряс длинный резиновый сапог, как будто у этого сапога была душа, а Степан хотел ее вытрясти.

– Да сам пока не пойму, – пожал плечами Юрка, глядя на то, как мимо отца из двери сарая вылетает и с грохотом падает на землю старое проржавевшее ведро.

– А почему стекла разбиты? И гарью пахнет.

– Долго рассказывать.

Юрке не хотелось говорить с ней о ночном происшествии. Его волновало совсем другое.

– Как ты меня нашла?

– Нашла, – Даша загадочно улыбнулась.

Они оба были так молоды и красивы, что им достаточно было две лишних секунды молча посмотреть друг другу в лицо, и щеки их покрылись легким румянцем. Неловкость, возникшая между ними, могла в следующее мгновение превратиться в нежность, ибо таковы правила молодости, неопытности и зачастую необоснованной веры в счастливый конец, однако Даша неожиданно сказала то, ради чего, собственно, и приехала:

– А я скоро уезжаю. Вот заехала к тебе попрощаться.

– Уезжаешь? – Юркин голос упал. – Куда?

– В Москву… Не в МГУ, конечно… Платный вуз там журналистский папа нашел… Здесь у меня все равно ничего не получится. Из-за истории с вашей семьей на местном телевидении для меня теперь все двери закрыты.

Юрка хотел ей что-то сказать, но промолчал. С одной стороны, он расстроился оттого, что она уезжает, а с другой – ему было приятно, что она приехала на Озерную сообщить об этом. Это значило, что он был ей не безразличен.

Наверное, они бы сказали друг другу какие-то важные слова, которые в дальнейшем могли наметить если не их личные взаимоотношения, то, по меньшей мере, их отношение к другим своим возможным возлюбленным, но они забыли о том, что веранда, где они стояли друг против друга, взволнованные и молчаливые от смущения, была самым оживленным местом во всем доме. Она служила перекрестком для всех путей и всех историй.

Сначала Катя прибежала искать своих кукол, у которых она зачем-то начала отрывать ноги. Потом из дома вышел Тетерин со своим обгоревшим плащом, а следом за ним пришла Томка. Тетерин хотел выбросить плащ, но Томка была против. Почему они выбрали местом спора именно веранду, Юрка не знал и только беспомощно смотрел на Дашу. Наконец Томка опять обвинила во всех бедах Юркиных приятелей и ушла во двор.

– Так это твои друзья натворили? – удивилась Даша и снова обвела взглядом обгоревшие оконные рамы.

– Ну да, – хмуро потупился Юрка.

– И что ты теперь будешь делать?

Он помотал головой и вздохнул.

– Я не знаю.

Зато Муродали знал. Разместив семью в офицерском общежитии, он отправился вовсе не в ностальгический поход по местам своей курсантской боевой славы, а прямиком к старшему прапорщику Андреичу, который заведовал выдачей наглядных пособий.

Обнявшись со стариком положенное после долгой разлуки количество раз, Муродали показал на стенд с учебными гранатами.

– Слушай, Андреич, а у тебя боевых таких нет?



Единственным человеком в доме на Озерной, для которого ситуация с потерей жилья открывала новые перспективы, был Тетерин. Разумеется, перспективы эти были связаны отнюдь не с имущественным положением. Перед ним распахивались совершенно новые горизонты в его семейном статусе и даже, если можно так выразиться, в его статусе мужчины-самца. В определенном смысле поворотный момент в его отношении к жизни и к самому себе наступил именно сейчас. Только теперь и только после всего, что случилось, у него самым странным образом появилась возможность вырасти в своих собственных глазах.

На Тетерина работали как минимум два физических закона: закон сохранения энергии, согласно которому, как известно, если в одном месте убыло, то в другом непременно прибыло; и закон сообщающихся сосудов. Потому что, как бы далеки ни были друг от друга Тетерин и Мария, сосуды их время от времени все-таки сообщались.

Нельзя, конечно, сказать, что сила, покинувшая Марию в результате неожиданного удара судьбы, вся так уж прямо, мгновенно и целиком перешла к Тетерину. Нет, если бы такое случилось, он бы, наверно, сумел полететь к звездам или, на худой конец, с выгодой для себя стал бы заниматься концами потолще, перейдя из унылого племени терапевтов, скажем, в жизнерадостный стан пластических хирургов, то есть он совершил бы что-нибудь несомненно высокое. Однако пока его хватало лишь на то, чтобы хлопотать вокруг Марии, но и этого «пока» для Тетерина было более чем достаточно.

Он окружил ее заботой, которая раньше ему не позволялась. Мария почти не выходила из комнаты, проводя все свое печальное время в кровати, а он укутывал ее одеялом, поправлял подушку, держал за руку, поил бульоном и чаем, приподнимая для этого жену за спину как ребенка. В этом еще не было ничего особенно мужественного или чего-то такого, что изменило бы их сексуальный статус, однако Мария, так или иначе, при всех этих его нехитрых действиях, в общем-то, отдавалась ему. Иного слова не подобрать.

Коротко говоря, в Тетерине просыпался мужчина. В качестве первого и, пожалуй, самого яркого гендерного признака в нем проявилась наклонность к хвастовству. Мужчина может сражаться на войне, открывать новые планеты, создавать шедевры и так далее, но если он не сообщает об этом женщине, причем не всегда в преувеличенных тонах, он явно не до конца ощущает себя мужчиной. Хвастовство – такой же вторичный половой признак, как «адамово яблоко» или растительность на лице.

Предметы, при помощи которых Тетерин в качестве первой пробы начал рисоваться перед Марией, были, надо признать, лишены возвышенного порыва. Он рассказывал о том, как ловко ему удалось отстоять свой прогоревший в ночном сражении плащ, после того как Томка обрезала его и хотела забрать в качестве рабочей курточки для Степана. Он смазал пружины своей дико скрипевшей до этого раскладушки, а потом закрывал и раскрывал ее как огромную книжку, демонстративно усаживался на нее и даже подпрыгивал, рискуя порвать старый брезент. Мария несколько удивленно следила за этими трансформациями, улавливая, впрочем, их подлинную природу давно ожидаемых и все никак не наступавших метаморфоз. На ее глазах с Тетериным происходило то, что обычно происходит с подростком, а он тем временем радостно и с готовностью предавался новым для него пубертатным забавам.

Поэтому когда ей позвонили из фонда и сообщили о том, что она должна явиться к ним в офис для подписания документов об отчуждении квартиры, она протянула телефон мужу.

– Поговори с ними.

– Но договор ведь оформлен на тебя, – еще по привычке растерялся он. – Это же твоя квартира.

– А кто у нас мужчина, в конце концов?

Тетерин взял трубку, еще раз посмотрел на жену, потом выслушал то, что ему сказали, и, наконец, ответил:

– Хорошо. Я сам к вам зайду.



Николая от работ по восстановлению веранды, разумеется, освободили. Дело было не только в его гипсе, но и в том, что, по общему мнению, он и без того уже проявил себя молодцом. Поэтому у него образовалось достаточно свободного времени для своих собственных забот.

Забот было две. Первая состояла в том, чтобы максимально избегать настырную Катю, которая при каждом удобном случае спрашивала его о третьей ноге, а во-вторых, Николаю надо было сменить внешность.

Он выпросил у Галины Семеновны семейный фотоальбом, и она, тронутая его вниманием, полчаса просидела с ним на диване, рассказывая про тот или иной снимок, сбиваясь, погружаясь невольно в давние счастливые времена и совершенно позабыв про тесто на пирожки, которое давно подошло и, как белесый ядерный гриб, обволакивало кастрюлю.

Впрочем, рассказы о том, как Валя вернулась из пионерского лагеря с порезанной ногой, а Мария на выпускном затмила всех своим розовым платьем, если и вызывали интерес у Николая, то лишь для формы, лишь для того, чтобы поддержать энтузиазм Галины Семеновны, – на самом деле пристально он рассматривал только фотографии Димки. Когда Галина Семеновна, все-таки вспомнив о своем тесте, убежала из комнаты, Николай аккуратно вынул из альбома все недавние снимки своего товарища по бизнесу и разложил их на столе. Пять минут он поглядывал то на эти фотографии, то на свое отражение в большом старом зеркале, которое висело над диваном, морщил лицо, оттягивал веки, а затем вернул все снимки, кроме одного, в семейный альбом.

Фотографию он принес Женьке. Та сидела в палисаднике и подрисовывала в глянцевом журнале усы и рожки всем худым знаменитостям. Особенно мило с усами выглядела Виктория Бекхэм, а рога удивительно шли Сергею Звереву. Журнал Женька утащила у Томки.

– Классно получается, – сказал Николай. – А ты случайно подстригать не пробовала?

– Собак пробовала, – ответила Женька. – И еще кукол.

– А меня можешь подстричь? – он показал ей Димкину фотографию. – Вот так, например.

– Ну, я не знаю… Вот если бы вам надо было усы нарисовать…

– Усы не надо.

– Или рога…

Женька слегка насмешливо и вместе с тем как бы заигрывая улыбалась. Николай немедленно принял игру.

– Сначала подстригаешь – потом рога.

Женька тряхнула головой:

– Договорились.

Ей нравилось, когда люди вели себя смешно.

Пока она возилась вокруг него с ножницами, между ними возникли самые настоящие приятельские отношения. Женьке нравилось, что взрослый и наверняка серьезный мужчина отвечает на ее шутки, подмигивает ей и совершенно не тяготится ее обществом. Через десять минут она раскрепостилась настолько, что смогла спросить его насчет своей полноты, причем вопрос этот ей дался на удивление легко.

– Да ты просто идеал женской красоты, – не раздумывая, ответил Николай, сдувая с носа обрезки волос. – Подожди еще немного, сама увидишь.

– А сколько ждать? – спросила Женька, опуская ножницы.

– Сколько ждать – это неважно. Пойми, полнота должна быть во всем – полнота чувств, любви, полнота жизни. Ты еще сама удивишься, сколько людей будет тебя любить. Время работает на тебя, радуйся жизни.

– Вы правду мне говорите?

Женька смотрела на Николая в зеркало, пытаясь уловить в его глазах насмешку, но на зеркальной поверхности, прямо там, где отражался его левый глаз, сидела большая муха, и Женька так и не смогла решить – шутит он или говорит серьезно.

– Конечно, правду, – подмигнул ей Николай правым глазом. – Я вообще никогда не вру.

Пока они так разговаривали про счастье, в комнату незаметно просочилась Катя. Она тихонько уселась в углу и принялась манипулировать своими куклами. Куклы почти все были без ног, и только одна роскошная Барби почему-то все еще сохраняла обе изящные конечности. Каждую оторванную ногу Катя примеряла этой красавице, и, когда ей, наконец, удалось подобрать подходящую по размеру ножку, она с помощью синей изоленты закрепила ее на кукле, а затем натянула на нее платье. Напевая невинную детскую песенку, Катя начала играть своим трехногим чудовищем, а Николай со страдальческим выражением на лице следил в зеркало за этим театром ужасов. Катя подняла взгляд и радостно улыбнулась ему. Николай резко отвернулся в сторону.

– Не дергайтесь! – вскрикнула Женька. – А то я вам ухо отстригу.

Через несколько минут она закончила. Отойдя от него на шаг, она полюбовалась своей работой и перевела взгляд на фотографию.

– По-моему, получилось. Прическа точно такая же.

Потом она пристально вгляделась в лицо Николая.

– Слушайте, а вы ведь вообще на Димку похожи.

– Да? – скромно потупился он. – А я и не замечал.

В этот момент в комнату заглянул Степан.

– Катя, ты маму не видела? – спросил он у дочери.

– Нет, – ответила та, продолжая постукивать по полу своей трехногой Барби.

– А чего это вы тут делаете? – посмотрел он на Женьку и Николая.

– Да вот, парикмахерскую открыли, – засмеялся Николай. – Занимай очередь.

– Некогда мне, – буркнул Степан. – Идите-ка лучше в большую комнату. Мы там с дедом сюрприз для всех приготовили.

– Сюрприз! – закричала Катя, вскакивая на ноги и бросая наконец свою куклу.

– Пошли, пошли, – поторопил Степан и скрылся за дверью.

Женька тут же вышла следом за ними, а Николай, оставшись один, еще раз тщательно сверил в зеркале свое сходство с Димкиной фотографией, остался доволен и тоже направился к выходу. Впрочем, уже на пороге он о чем-то вспомнил, вернулся, поднял с пола Катиного монстра, оторвал третью ногу и с ненавистью выбросил ее в открытое окно.



Войдя в большую комнату, он обнаружил там практически всех обитателей дома. Они молча и совершенно неподвижно, как персонажи пьесы «Ревизор» в последней сцене, стояли вокруг стола и смотрели на что-то, чего Николаю из-за их спин не было видно. Подойдя чуть ближе, он заглянул через плечо Тетерина и увидел на столе довольно большую кучу мятых разноцветных купюр. Среди них были российские рубли, доллары и даже евро.

На этих людей при всех их недавних злоключениях и при том, что они по своей личной воле потеряли практически все нажитое долгим трудом имущество, неожиданно свалилась целая куча денег, которая покрывала теперь почти весь, пусть и небольшой, но все-таки обеденный стол. И пусть этот денежный ворох лежал не таким толстым слоем, каким бы хотелось, но все же это был ворох денег.

– Степа… Откуда? – спросила, наконец, Галина Семеновна.

Не факт, что Степан в детстве читал сказки Корнея Чуковского, однако ответил он предсказуемо и с точки зрения цитаты совершенно точно:

– Откуда, откуда… От верблюда.

– Нет, ну серьезно, – вмешалась Томка. – Где взяли? Сколько тут?

Степан, разумеется, не мог упустить момента, чтобы не покуражиться.

– Ну, давай определимся – «где взяли» или «сколько тут»?

– Степка, зараза! Откуда деньги?

– Да батя вон вспомнил, куда Димкины заначки прятал, – сдался Степан.

Окинув собравшихся триумфальным взглядом, он потрепал Ивана Александровича по плечу.

– Батя у нас будь здоров! Малеху сейчас напряжется – и вспомнит, куда у нас в прошлом году ящик водки пропал.

– Какой ящик водки? – насторожился старик.

– Да пошутил я, – засмеялся Степан. – Я к тому, что тебе Шерлоком Холмсом теперь можно работать.

– Так сколько тут все-таки? – спросил Тетерин.

Степан приосанился и гордо ответил:

– Полторы тысячи долларов, двести евро и двадцать тысяч рублей. Получается примерно две с половиной штуки баксов.

– Понятно, – едва слышно произнесла Томка.

Рублевая сумма, найденная отцом и Степаном, ровнехонько совпадала с теми деньгами, которые Томка выиграла в казино. Нехорошее предчувствие защекотало у нее где-то под ложечкой, и она вышла из комнаты. Впрочем, ухода ее никто не заметил. Взгляды всех еще только начинали отклеиваться от лежавших на столе купюр и рассеянно блуждать по родным, уставшим от неудач лицам.

– Это ж огромные деньги, – снова заговорила Галина Семеновна. – Может, нам как-то их… для общего дела использовать?

– Ваши деньги – вы и решайте, – сказал Степан и отвернулся с таким видом, как будто это его совсем не волновало.

– Есть идея, – неожиданно вклинился в неловкую паузу Николай. – Я, кажется, знаю, как вытащить наши компьютеры с таможни…

В любой другой момент Томке, разумеется, тоже было бы крайне интересно послушать, о чем хотел сказать Николай, но сейчас ее гораздо больше волновала полированная шкатулка с бархатным подбоем внутри, и даже не сама шкатулка, а то, что в ней должно было находиться.

Все это утро Томка переживала ночные страхи, в красочных деталях рассказывая всем в доме, как она вошла ночью на веранду, и как хотела налить стакан воды, и как именно в этот момент что-то бабахнуло прямо в стекла, и как она испугалась, и как спряталась под стол, и как кричала из-под стола, а вокруг бегал Тетерин и гасил пламя своим новым плащом. Обо всем этом Томка рассказывала не без удовольствия, поскольку отчасти ощущала себя если не героиней какого-то напряженного фильма, то уж точно местной звездой, однако, даже рассказывая об этом и демонстрируя всем желающим мурашки у себя на руке в доказательство того, как ее саму волнует эта история, Томка все же ни на минуту не забывала о своей тайне. Мысли о выигрыше, о лежавших себе тихонько в шкатулке двадцати тысячах, а главное – о том, что скоро она опять наведается в казино, волновали и будоражили ее так сильно, что, показывая кому-нибудь в очередной раз свои драматические мурашки, она уже сама не знала, отчего они на самом деле бегут – от того ли, о чем она говорила, или от того, что она не произносила вслух.

Стремительно пройдя в Катину комнату, Томка со скрежетом отодвинула от стены радиолу, вынула из-за нее полированную шкатулку, раскрыла ее и замерла, печально уставившись в ее бархатную пустоту. Денег в шкатулке не было. Они лежали теперь в большой комнате посреди стола в общей куче с Димкиными долларами и евро. Они лежали там, где о чем-то громко и напористо говорил Николай, а Томка держала в руках пустую шкатулку, бездумно царапала ногтем облупившийся на ее крышке лак, мельком успевала подумать о том, что давно надо бы сделать себе маникюр, и вытирала слезы.

Пока она переживала свою потерю, Николай развивал по всем фронтам подготовленное наступление. Внезапное появление Димкиных денег неожиданно сыграло ему на руку, и он самозабвенно импровизировал:

– Самое главное – это Димкино свидетельство о рождении. С ним у меня все получится.

– Это как? – недоверчиво спросил Степан.

– Вот лично для меня все китайцы на одно лицо. Мы для них, я вас уверяю, тоже ничем друг от друга не отличаемся. Женщину с мужчиной они, конечно, не перепутают, но не больше. Короче, я приезжаю в Китай, иду в полицейский участок и говорю, что я – Дмитрий Седов и у меня украли паспорт. Предъявляю Димкино свидетельство о рождении, которое вы мне дадите. И они выдают мне справку, чтобы я предъявил ее в наше консульство. А я с этой справочкой – быстренько на таможню. И компьютеры – наши! Мы успеваем поставить их по договору в областную администрацию, получаем свои деньги, возвращаем кредиты фонду и спасаем свои квартиры.

Николай обвел всех торжествующим взглядом. Он чувствовал себя как Наполеон, воскликнувший: «Солдаты! Вот солнце Аустерлица!»

Однако не все в этой новой наполеоновской гвардии были готовы следовать за свои императором. Ветераны, как всегда, сомневались.

– А Димка? – сказал Иван Александрович.

– Да что Димка! – махнул рукой «Бонапарт». – Вернется ваш Димка. Только вот мы к тому времени будем должны этой самой таможне гораздо больше, чем все наши компьютеры стоят. Он сам нам потом спасибо скажет.

– Вообще-то срок договора с администрацией уже истекает, – подал голос Тетерин. – Если решаться на какие-то действия, то прямо сейчас. Нам с Марией звонили из фонда. Квартиру вот-вот отберут…

– А я о чем говорю! – ощутил поддержку Николай. – В Китай надо ехать. К тому же и деньги вот на поездку нашлись. У меня виза еще не закончилась.

– Ну чего, батя? – повернулся Степан к Ивану Александровичу. – Может, отправим его за компьютерами? А то погорим тут все синим пламенем.

Николай с надеждой уставился на старика. Всю свою сложную игру он затеял и вел именно ради этого момента.

– Подумать надо, – со вздохом покачал головой Иван Александрович. – Как же это документ чужому человеку отдать? Ты, Коля, не обижайся… Подумать мне надо…

Николай разочарованно закатил глаза и откинулся на спинку стула. Солнце Аустерлица спряталось, едва мелькнув из-за туч.

Глава 17

Тетерин поддержал Николая отнюдь не случайно. Если даже это и произошло спонтанно, то все же было подготовлено сложной внутренней работой, происходившей в его сердце с тех самых пор, как он начал мутировать в самца и мачо. Новое положение, в котором он ощутил себя по отношению к Марии, к самому себе и вообще к жизни, еще не до конца установилось в нем, и время от времени он испытывал сомнения. Иногда ему казалось, что, обретя новую и вполне мужскую силу, он легко может сдвинуть горы, но уже в следующую минуту он снова чего-то пугался и находил отговорки. Поэтому, когда Николай предложил потратить найденные деньги на поездку за компьютерами, Тетерин быстро сообразил, что он может ускользнуть от ответственности, которую он опрометчиво взвалил на себя. В случае успеха миссии Николая Тетерину уже не надо было самому решать вопросы, связанные с отчуждением квартиры. Все сложилось бы наилучшим образом и без него. Однако Иван Александрович не поддержал затею с поездкой в Китай.

Двадцать лет назад, когда Тетерин учился в мединституте, ему было стыдно признаться своим однокурсникам, что он боится идти в анатомку. Все остальные ходили туда легко, и даже у девушек не возникало проблем. Один шутник бравировал тем, что мог выпить прямо там бутылку кефира и съесть булочку, но у Тетерина перед каждым занятием в анатомическом театре буквально подкашивались ноги. Фонд и все связанное с квартирным вопросом пугали его теперь гораздо больше, чем плавающие в формалине конечности мертвых людей.

Выйдя на следующий день из дома, он, разумеется, помнил, что его ждут сотрудники фонда, но почему-то ноги принесли его в поликлинику. Тетерин совершенно внезапно вспомнил о своем давнем завале с отчетной писаниной, и ему нестерпимо понадобилось разобрать этот завал именно сейчас. Сидя за столом у себя в кабинете и разбирая кучу пыльных бумаг, он погибал от стыда за свою трусость и старался не слушать какой-то длинный и скучный рассказ медсестры Танечки. Воодушевленная возможностью посидеть с ним наедине и помочь ему с документами, она болтала, не умолкая.

– Вы представляете, Вячеслав Михайлович, мой хорек стал мужчиной.

– Что? – бормотал Тетерин, не вдаваясь в суть ее монолога.

– Хорек! Я ведь хорька держу. Сто раз вам уже говорила.

В этом «сто раз» явно прозвучал упрек в невнимательности к ее одинокой и трогательной женской судьбе, но Тетерину сейчас было не до чужих упреков. Ему вполне хватало своих.

– А теперь мы ему самочку нашли. У них, знаете ли, все весело так получилось…

Танечка продолжала про своего хорька, а Тетерин мечтал о том, чтобы она замолчала. Он понимал, что в странном ироническом порыве провидение доканывает его совершенно дурацкой историей о половой инициации несчастного грызуна – или хищника, который охотится на грызунов, – этого он точно не знал, но это было и неважно. Метафора состояла в том, что если уж хорек стал мужчиной, то Тетерин должен был немедленно вскочить и отправиться в злосчастный фонд. Ибо мужчины поступают именно так. А хорьки остаются шуршать никому не нужными документами.

Бледной тенью в его голове проскальзывала еще и мечта о землетрясении, внезапном банкротстве фонда или падении метеорита, который точечным образом угодит прямо в то здание, где сидят эти мелкие злобные хорьки, но Тетерин старался мужественно отгонять от себя сладкие грезы. Он даже не подозревал, что чудо и спасение придут совершенно с другой стороны, без всякого форс-мажора.

Когда он уже готов был сдаться и признать, что Танечкины рассказы о совокуплении ее подопечного наносят его психике гораздо больший вред, чем поход к саблезубым кредиторам, дверь его кабинета распахнулась, и на пороге возник тот самый Михаил Семенович, у которого он определил предынсультное состояние в казино. Позади сияющего, как американский космический «челнок» при взлете с мыса Канаверал, Михаила Семеновича возвышался огромный и тоже знакомый Тетерину охранник.

– Ну что? – громогласно возопил Михаил Семенович. – Не узнаешь, голубь мой сизокрылый?

– Узнаю, – пробормотал Тетерин. – Только… Как вы меня нашли?

– Да как же я не найду? Я бы тебя из-под земли достал! Ты же мне жизнь спас. Мне профессора потом все объяснили – если б не ты, загнулся бы я в том казино. Ну, иди ко мне. Дай я тебя обниму!

Михаил Семенович продолжал стоять на пороге распахнутой двери, широко раскинув дружеские объятия и даже не пытаясь пройти в кабинет. Из-за его спины молчаливо и сухощаво выглядывали старушки, сидевшие в коридоре и терпеливо ожидавшие начала приема.

Поскольку Михаил Семеныч не двигался с места, Тетерин поднялся из-за стола и покорно пошел в его объятия.

– Вот оно, мое спасение! – воскликнул тот, заключая свои могучие руки в крепкий замок на спине у Тетерина.

Тому на мгновение даже показалось, что он попал в плен и, чтобы вырваться из этого плена, ему надо предпринять довольно серьезные усилия.

– Хлипковатый ты у меня, – продолжал Михал Семеныч, не выпуская Тетерина. – Поехали, я тебя подкормлю.

Совершенно не слушая неодобрительного шебуршания старушек, он увлек Тетерина по коридору, и тот послушно последовал за ним, так и не сняв халата. На первом этаже Михал Семеныч внезапно остановился у двери заведующего поликлиникой.

– Ну-ка, зайдем на минуту, – сказал он и хлопнул Тетерина по спине, подталкивая его вперед, как будто это Тетерину, а не ему вдруг захотелось увидеть заведующего.

Тетерин так и вошел в кабинет первым, но заведующий его даже не заметил. Он как рентгеновский аппарат просветил за ним Михаила Семеныча и тут же мягким шаром вскочил из-за своего стола.

– Какие люди! – разулыбался он, и по его сладкой как дыня, медообразной интонации Тетерин понял, что лично он в число «людей» не входит.

«Люди» были Михаилом Семеновичем.

– Привет, Боря, – сказали они и вошли в кабинет.

Тетерин остался стоять у порога. Его появление для заведующего было настолько малозначительным событием, что тот даже не удивился приходу Михаила Семеныча с кем-то еще. «Кто-то еще» заглядывали к нему в течение дня постоянно и не заслуживали внимания.

Впрочем, уже в следующую секунду расклад сил неожиданно переменился.

– Ты мне скажи, Боря, – нежно потрепал Михаил Семеныч Тетерина по плечу. – Он у тебя зав. отделением работает?

– Нет, – удивленно покачал головой заведующий, пытаясь быстро сообразить, что происходит.

– А я говорю – работает, – мягко сказал Михаил Семеныч и провел пальцем по столу, как будто проверял – нет ли на нем пыли.

– Ну… хорошо. Я и сам давно думал… Замечательный специалист…

Заведующий, очевидно, хотел добавить что-то еще, но Михаил Семеныч решительно пожал ему руку.

– Будь здоров, Боря. Супруге привет.



Томка не собиралась тратить на себя те деньги, которые выиграла в казино. Она планировала играть дальше. После такого легкого, быстрого, а главное, большого выигрыша она была теперь совершенно уверена в том, что так всегда и бывает. Репортажи по телевизору, страшные рассказы соседок во дворе о том, как чей-то муж проиграл целую квартиру, казались ей выдуманными и несущественными. Все они были неправдой, призванной только к тому, чтобы отпугнуть ее, Томку, от следующего похода в казино. Однако Томка отпугиваться не хотела. Впервые в жизни она почувствовала, что может не только принести деньги в семью и в этом смысле стать равной Степану, но даже решить сложнейший квартирный вопрос.

Томка на полном серьезе собиралась выиграть джекпот и погасить хотя бы половину кредита. Она была уверена, что это другим не везет, а ей достаточно лишь прошептать: «Лети, лети, лепесток» – и выигрыш будет у нее в кармане.

Однако после того как Иван Александрович внезапно обрел память, Томка лишилась необходимого для игры ресурса. Сидя в своей комнате, она строчила на швейной машинке пододеяльник и пыталась придумать, где бы найти деньги. От этих финансовых планов ее отвлек Юрка. Впрочем, он хотел того же самого.

– Мам, – сказал он, заглядывая в комнату. – Дай две тысячи рублей.

Томка печально покачала головой.

– Юр, у нас нету.

– Мне на неделю всего. Я потом верну. Мне на рынке заплатить должны. Я вот пять тысяч заработал, но две еще не хватает.

Увидев деньги, которые сын вынул из кармана, Томка перестала стрекотать машинкой и о чем-то задумалась.

– А тебе на что нужно? – спросила она сквозь эту задумчивость.

– Я камеру должен купить.

– Видеокамеру?

– Ну да. А какую еще?

– Так она ж дорогая.

– Я в курсе, – пожал плечами Юрка. – Потому и прошу. Я просто не успеваю. Мне быстро надо.

Томка еще о чем-то подумала и опять покачала головой.

– Нет, сына, у меня денег нету. У дедушки попроси.

– Просил уже.

– И чего? Не дает?

– Да нет. Он просто решил этого Николая в Китай отправить. Все деньги ему отдал.

– Решил все-таки? – удивилась Томка.

– Ну да. Тот уже собирается.

– Это хорошо, – протянула она.

Впрочем, было видно, что ее волнует другое. Николай, возможно, и был способен решить проблемы с компьютерами на китайской таможне, но Томка знала путь покороче.

– Ты знаешь что, Юра… Ты дай мне эти свои пять тысяч… Пусть пока у меня полежат. А то мало ли что. Я, может, что-нибудь придумаю. Тебе когда эта камера нужна?

– Скоро.

– Ну, значит, будет тебе скоро.

Она улыбнулась сыну с такой уверенностью, что, отдав ей деньги, он вышел из комнаты совершенно обнадеженный, а Томка, обретя необходимый для своих планов ресурс, наконец успокоилась. Воцарившийся в ее душе мир позволил ей аккуратно закончить работу с пододеяльником, убрать машинку, накраситься и собраться в город. При этом она уже никуда не торопилась. Все ее движения были точны, размеренны, исполнены уверенности в себе.

Единственное, что немного сбило ее с этого плавного отлаженного ритма, было внезапное появление Муродали. Она сначала не столько увидела его, сколько услышала радостный визг дочери, которая бросилась к нему в надежде, что он приехал не один. Томка выглянула в окно и с немного отстраненным удивлением отметила, что Муродали не только держит на руках Катю, но и разговаривает с Юркой. О чем они говорят – она понятия не имела, но в конце этого разговора произошло уже совсем необычное. Муродали протянул Юрке руку, и тот ее пожал. Впрочем, Томке было не до их рукопожатий. Она просто ждала, когда они все уйдут из двора и можно будет незаметно выскользнуть за калитку.

Юрка что-то еще сказал Муродали, тот хлопнул его по плечу и остался один во дворе с Катей на руках. Юрка куда-то умчался. Через минуту он появился, натягивая спортивную куртку. Муродали опустил Катю на землю, потрепал ее по голове, а затем направился к воротам. Юрка последовал за ним.

Томка взглянула на свои кокетливые часики и вздохнула. Вполне могло быть, что эти двое тоже отправились в город, а значит, ей необходимо было теперь еще подождать. В одном автобусе с ними ехать было нельзя.



Подпрыгивая рядом с Муродали на заднем сиденье пригородного «пазика», Юрка старался не думать о том, что ждет их впереди. Он вспоминал Дашу, старался отогнать мысли об ее отъезде, хмурился и косился на Муродали. Тот совершенно неподвижно смотрел прямо вперед, как будто это не водитель, а он вел автобус или как будто на пыльной проселочной дороге было что-то чрезвычайно интересное. Юрка тоже немного посмотрел вперед, но кроме ухабов и выбоин там ничего не было. Опустив взгляд на спинку впередистоящего сиденья, он начал рассматривать надписи, оставленные жителями станции Озерная, которым позарез надо было выразить свою сложную творческую натуру по дороге в город или обратно.

Надписи были все о том же. Люда плюс Толик равнялись любви, а все остальные были козлы и твари. Выходило, что на всем белом свете существует только любовь и война. Юрка, в принципе, был с этим согласен. Во всяком случае, теперь его волновало именно это.

– А вы зачем к нам приехали? – неожиданно спросил он.

– Что, жизнь тебе испортили? – не отрывая взгляд от дороги, сказал Муродали.

– Да нет, я вообще.

– Возникли обстоятельства.

– Какие?

– А тебе зачем?

Юрка на секунду задумался.

– Ну… У меня тоже обстоятельства возникли.

– Серьезные? – Муродали впервые повернул голову и посмотрел на Юрку.

– Для меня – да.

Юркин ответ прозвучал негромко, но очень весомо, и Муродали неожиданно сказал ему правду:

– Дочь у нас не родная.

– Круто… А чья?

– Сестры моей. Она после родов сильно заболела, а у нее еще четверо по лавкам.

Юрку неожиданно позабавило то, как выразился Муродали. «Четверо по лавкам» мог сказать отец, или его друзья-дальнобойщики, или дед. Услышать такое от таджика было странно.

– А дальше как будет? – спросил он, опуская голову и стараясь, чтобы Муродали не заметил его невольной улыбки.

– Пока не знаю. Сестра хочет Гулю забрать.

– Так вы из-за этого из Приднестровья свалили?

– Нет, – твердо ответил Муродали. – Валя соскучилась по родному городу.

После этого какое-то время они ехали молча, и Юрка пытался понять – чего это Валя тут не видела и по чему тут можно было скучать, пока Муродали не прервал его размышления:

– Так что зря ты переживаешь, что Гуля тебе двоюродная сестра.

– Я не переживаю, – ответил Юрка и отвернулся к окну.



Примерно через полчаса они вошли в ничем не примечательный городской двор. Посреди двора в песочнице ковырялись дети. На лавочке у одного из подъездов сидели старушки. У одной из них на голове было повязано полотенце. Старушка с полотенцем ругала пьяницу, лежавшего рядом с песочницей. Пьянице было все равно. Дети тоже не обращали на него никакого внимания.

– Куда теперь? – спросил Муродали.

– Туда, – Юрка показал на небольшую дверь, ведущую в подвальное помещение.

Спустившись по бетонной лестнице, где уже ощущался крепкий запах подмышек и тренировочного железа, они подошли к бритоголовому и сильно татуированному охраннику. Тот читал толстую книжку с огромным красным драконом на обложке.

Оторвавшись от мира гоблинов и эльфийских принцесс, охранник поднял голову и уставился на вошедших.

– Не понял, – изумленно протянул он, глядя на Муродали. – Это чего такое?

– Привет, – буркнул Юрка, увлекая Муродали за собой к тренажерному залу. – Это с рынка таджик. Он деньги Ежу принес.

В следующую секунду они вошли в святая святых. В книжке про веселых и добрых рыцарей это место называлось бы Камелот, а в страшном фильме про инопланетных чудовищ это было бы логово королевы-матки. В любом случае, этот обшарпанный и затхлый подвал был поистине сакральным местом для его обитателей. Именно здесь ковалось величие белой расы. Тут прокачивались двуглавые, как орлы, мышцы наследников арийской идеи. Здесь мощно наращивались ткани патриотических ягодиц и подколенного сухожилия.

Муродали с Юркой прошли вдоль недлинного ряда скрипучих тренажеров и остановились в центре зала, однако крепкие парни не сразу перестали «качаться». Им трудно было поверить своим глазам.

– Здорово, пацаны! – с вызовом сказал Юрка. – А кто из вас прошлой ночью к нам на Озерную приезжал?

На вопрос его никто не ответил. Качки переводили сбившееся от тренажеров дыхание, вытирали пот, а Юрка почти физически ощущал, как в них накапливается изумление от его беспредельной наглости.

– Ты совсем оборзел? – наконец выдохнул один из них. – Ты врубаешься, кого ты сюда привел? Мы же вас тут порвем…

«Физкультурники» обступили их плотным кольцом, и в этот момент Муродали вынул из кармана куртки гранату.

– Вы бы отошли чуть подальше, – посоветовал он. – А то несет от вас, извините, как от козлов. Мылись бы, что ли, почаще… Или проветривали.

Опешившие борцы за чистоту расы замерли, не сводя глаз с гранаты. Муродали выдернул из нее чеку и поднял гранату над головой.

– Внимание. Говорю медленно и отчетливо. Это осколочная граната РГН наступательного типа. Вес – триста десять грамм. Тип запала – ударно-дистанционный. Время горения замедлителя – три с половиной секунды. Радиус разлета убойных осколков – двадцать четыре метра. Всем понятно?

Качки ничего не ответили. В своей практике они привыкли запугивать и подавлять, а этот спокойный таджик никого не пугал. Он просто объяснял им, как и отчего они погибнут.

– Вижу, что всем понятно, – продолжал Муродали. – Теперь ставлю боевую задачу – ведите сюда своего Ежа. Я буду с ним разговаривать.

– Его нет, – выдавил один из окаменевших амбалов.

– Ну, так звоните ему. Только телефон вынимаем медленно и нежно – как обручальное кольцо на свидании с любимой девушкой.

Амбал протянул руку к своей куртке, которая висела на ручке двери, и вынул из кармана телефон.

– Плавнее, братишка, плавнее, – сказал Муродали. – А то у меня нервы не железные.

Амбал осторожно набрал номер.

– Алло, Еж, – негромко заговорил он в трубку. – Ты это… Приезжай на точку. У нас тут косяк… Да нет, Юркин таджик с гранатой… С какой, с какой! С обыкновенной.

Опустив телефон, он посмотрел на Муродали.

– Сейчас подъедет.

– Вот и хорошо. Ну, а мы пока не будем терять время. Продолжим физподготовку. Ну-ка, все приняли упор лежа…

Через двадцать минут татуированные здоровяки абсолютно выбились из сил. Они задыхались, нещадно потели, хватали ртом воздух, но Муродали был неумолим. Он дал им запредельную нагрузку, которой не выдержали бы даже матерые сверхсрочники.

– Работаем, работаем, товарищи фашисты! Не ленимся!

Муродали остановился у одного из тренажеров и усмехнулся, глядя на искаженное от страшного напряжения лицо бывшего Юркиного товарища:

– Халтурим? А ну-ка, ритмичней, ритмичней! И раз, и два! И раз, и два! Жизнь дается один раз. И хочется прожить ее бодро, осмысленно и красиво. Кто сказал?

От дальней стены долетел тяжкий стон:

– Павка Корчагин…

– Неправильно, товарищ фашист. Это сказал Антон Павлович Чехов.

Муродали повернулся к Юрке и подмигнул ему.

– Мало, я гляжу, тут у вас русскую литературу читают. Надо усилить воспитательную работу. А ну, прибавим еще! Ускорить темп! Раз-два, раз-два! Молодцом!

Через пять минут «физкультурники» просто лежали вповалку. Даже если бы они захотели восстать против тирании таджика с гранатой, у них на это элементарно не было сил. Таков и был хитрый военный план Муродали. Сам он продолжал расхаживать между тренажерами и вещать размеренным скучным голосом:

– Гранаты безотказно взрываются при падении в грязь, снег, воду и тому подобное…

В этот момент в тренажерный зал, наконец, вошел Еж. Юрка встал со скамейки, но Муродали стоял к ним обоим спиной, поэтому продолжал свою лекцию.

– При взрыве образуется большое количество осколков, разлетающихся в разные стороны…

– Может, хватит паясничать? – резко оборвал его Еж. – Чего тебе надо?

Муродали обернулся. Он как будто даже обрадовался появлению знакомого лица.

– А, крестничек! Вовремя ты. А то бойцы слегка притомились. Сам-то как? Челюсть уже не болит?

– Нормально все, – хмуро ответил Еж, глядя на гранату в руке Муродали. – Чего хотел?

– Я? – с деланым удивлением переспросил Муродали. – Да ничего.

Еж напряженно прищурился.

– Не взорвешь ты ее, – негромко сказал он.

– Может, и не взорву, – ответил Муродали. – Но, с другой стороны, кто его знает? Вдруг у меня пуля в голове?

Он намеренно не отвечал Ежу на его прямые вопросы. Муродали по своему армейскому опыту знал, что противника надо сбить с толку. Противник, который не понимает, что происходит, уже наполовину повержен. В мирной жизни эта тактика применяется практически во всех бюрократических институтах, когда человека заставляют бессмысленно ходить из одного кабинета в другой, а после этого выстаивать длинную очередь в окошко номер два, чтобы получить разрешение на подход к окошку номер четыре. Бюрократы блестяще поняли, что сбитый с толку, уставший от абсурда человек – легкая, размякшая уже добыча. Однако Муродали в текущий момент интересовал только военный аспект этой антигуманной схемы.

– У тебя обувь какого размера? – многозначительно спросил он у Ежа.

– Сорок второго, – опешил тот. – А тебе зачем?

– Мало ли что, – туманно хмыкнул Муродали. – У меня вот, например, сорок первый.

– Ну и что? – уже срываясь на крик, побагровел Еж. – Тебе чего надо?

Ощутив, что клиент созрел, Муродали неожиданно резко приблизился к нему и свободной рукой притянул его за шиворот вплотную к себе.

– Мне надо, чтобы ты и твои уроды забыли про нашу семью. Ты меня понял? Навсегда забыли. Кивни, если понятно.

Еж медленно кивнул.

– Вот молодец. А сейчас дай мне свою руку.

Еж протянул вперед левую руку. Пальцы его слегка подрагивали. Муродали вложил ему в ладонь гранату, и Еж немедленно стиснул ее изо всех сил.

– Ух, рука затекла, – потряс ладонью Муродали и улыбнулся. – Теперь твоя очередь. А мы с Юркой пойдем.

На выходе из подвала он обернулся:

– Только смотри, не отпускай. А то детей во дворе напугаешь.

На улице Юрка немного отстал от Муродали. Он шел, сгорбившись и засунув руки в карманы, лицо его было мрачным.

– Ты чего такой кислый? – беззаботно спросил его Муродали.

Юрка ничего не ответил.

– Сомневаешься? – продолжал Муродали. – А зря. Они вот не сомневались, когда зажигалки свои нам в дом бросали. А у нас там, между прочим, дети. И дом деревянный, если ты забыл. Вспыхнул бы и сгорел как порох. Это во-первых… А во-вторых, граната – учебная.

Юрка остановился и недоверчиво уставился на Муродали.

– Учебная, учебная, – закивал тот. – Или думаешь, я совсем дурак?

Юрка представил себе Ежа с учебной болванкой в руке, своих бывших приятелей, и сколько они там будут стоять вокруг него, думая – уходить им или оставаться. Он представил себе все это и засмеялся.

– Ну вот, – одобрительно хмыкнул Муродали. – Теперь и ты знаешь, что такое несимметричный ответ на внешнюю агрессию.

Глава 18

Домой на Озерную Тетерина привез Михаил Семеныч. Это получилось не из-за того, что он так полюбил своего спасителя, а из-за грибов. Михаилу Семенычу позарез потребовалось отведать грибов Галины Семеновны.

До этого они несколько часов просидели в ресторане, где Тетерин вначале отнекивался, но потом все же начал пить водку. Михаил Семеныч подливал ему за двоих, поскольку сам выпивать еще не мог, но очень хотелось. Вид пьянеющего Тетерина будил в нем теплые чувства, и временами ему казалось, что он пьянеет вместе с ним.

Преодолев с помощью трех больших рюмок первоначальное смущение, Тетерин заказал дорогущее блюдо из морепродуктов, поинтересовался – можно ли ему попробовать кальвадос, и, получив утвердительный ответ, признался, что мечтал об этом напитке еще с юности.

– У Ремарка про него читал… Эрих Мария… Вы понимаете, Михал Семеныч, это такая книга! Вот ведь где жизнь. А что мы? – он вздыхал и безнадежно тряс головой. – Прозябаем! Тоже мне – интеллигенция… А кальвадос – это же… Это понимать надо! Ремарк! Или нет, погодите… Может, Хемингуэй?.. Вы, случайно, не помните, кто из них писал про кальвадос?

– Не помню, – отвечал щедрый Михал Семеныч, которого слегка удивляли неожиданно пылкие монологи Тетерина.

Причина же этой пылкости крылась в том, что время незаметно подходило к вечеру и неприятный для Тетерина поход к чиновникам фонда явно откладывался. Сквозь уютную пелену опьянения до него еще доходили уколы совести, которые в трезвом состоянии наверняка были бы нестерпимы, однако теперь Тетерин даже с каким-то злорадством наблюдал за тем, как они вязнут в его мягкой, словно перина, алкогольной броне.

Избавившись от своих утренних угрызений, он по-детски радовался обретенной на сегодня свободе, успешно отгонял от себя липкие мысли о завтрашнем дне и о том, что идти все-таки придется, и все это время говорил, говорил, говорил…

Михаил Семеныч в конспективном, но все же очень эмоциональном порядке узнал о том, как прекрасно живется в большой семье, как чудесно иметь четырнадцатилетнюю дочь, и о том, что Иван Александрович со Степаном нашли в бане много денег.

– В бане? – переспросил он.

– И на чердаке, – с готовностью добавил Тетерин.

– Да, непростой вы народ… Ты, брат, закусывай, а то смотри, как тебя развезло.

Но Тетерин настаивал на том, что его не развезло и что он не такое видал, а грибы у Галины Семеновны много лучше.

Именно из-за этой реплики Михал Семеныч лично повез Тетерина домой на Озерную. В своем ресторане он верил только в свои грибы.

– Да не поверю я, – бормотал он, усаживаясь в свой огромный сверкающий внедорожник. – У меня повар в Париже учился.

– Какие у них там, в Париже, грибы, – резонно парировал Тетерин, устраиваясь на заднем сиденье. – Дрянь одна… наверное. Вот кальвадос – это да… Это они умеют…



На Озерной, однако, их приезд не произвел большого впечатления. Героем был Муродали, который, к абсолютной радости стариков, вернулся с Валей и Гулбахор домой из училища. Все были счастливы, много смеялись и замечали, что Юрка почему-то совсем не дичится ни Муродали, ни Гулбахор. От этого нового воссоединения всей семьи обитателям дома было так весело, что никто не обратил внимания на Томку, которая тихо вернулась из города и закрылась у себя в комнате. Стоя у темного окна, она всхлипывала, как обиженный ребенок, но никому не было до нее дела. Ей в одиночестве пришлось снова и снова переживать тот факт, что Юркины деньги пропали в чертовом автомате, и вытащить их оттуда было уже нельзя.

Вот в этот разношерстный, если можно так выразиться, в судьбе наших героев момент Тетерин поднялся на крыльцо веранды рука об руку с Михаилом Семеновичем.

– Знакомьтесь, – говорил он каждому, кто пробегал мимо. – Это тот самый Михал Семеныч… Который в казино… Предынсультное состояние…

Ему ужасно хотелось, чтобы родные, а главное – Мария, чтобы все они узнали, что он не просто так провалил операцию в казино, что он исполнял свой долг и что вообще он классный врач, а не какая-нибудь там фитюлька.

– Я же с одного взгляда определил, – бормотал он, но его никто не слушал.

– Ну что, брат? – похлопал его по спине Михаил Семеныч. – Хорошо, говоришь, в большой семье жить? Где твои знаменитые грибочки?

– А! Сейчас будут, – вскинулся Тетерин и умчался искать тещу.

Михаилу Семеновичу было странно, что его никто не замечает. Он к этому не привык. Однако поняв, что виной тому общая незначительность Тетерина, который его сюда привел, он успокоился и незаметно присел на табурет. Его нисколько не задевала вопиющая скромность обстановки. Он приехал сюда, потому что был богат, а богатые люди любопытны. Они могут себе это позволить.

Через минуту Тетерин вынырнул из кухни. В руках у него была тарелка с маринованными грибами.

– Вот, сами попробуйте, – торжествующе объявил он, протягивая вилку своему гостю.

– Тетерин! – за спиной у него возникла Мария. – Ты сходил в этот фонд?

– Фонд? – переспросил он с глупым лицом. – Ты знаешь… Я вот Михал Семеныча привел…

Из неловкого положения его неожиданно выручила Катя. Она подбежала к нему с двумя рентгеновскими снимками в руках и закричала:

– Дядя Коля свои фотографии забыл!

– А что, разве он уехал? – удивился Тетерин.

– Уехал, уехал, – брезгливо поморщилась Мария. – Отец еще утром решил.

– Завтра в Благовещенск рейсов не будет, – сказала Галина Семеновна, поднося тарелочку с хлебом. – Вот и заторопились.

– Понятно, – протянул Тетерин и опустился на соседний с Михаилом Семеновичем табурет.

Отъезд Николая многое менял. По большому счету, он решал все проблемы Тетерина с личной ответственностью. Ему теперь не нужно было идти в фонд, и, успев внутренне просиять, он зачем-то посмотрел на снимки, которые сунула ему Катя. Взгляд этот был скорее механическим, рефлекторным, сугубо профессиональным движением, но оторваться от снимков Тетерин уже не смог.

– Слушайте, – пробормотал он. – У Николая же нога была сломана.

– Ну? – насторожилась Мария.

– А здесь на обоих снимках рука…

Тетерин поднял на жену совершенно растерянный взгляд. Лицо ее помертвело.

– Как рука? – проговорила она. – А мы ему все деньги отдали… И Димкины документы.



Николай не был самонадеянным человеком. Напротив, он старался во всех своих непростых начинаниях доверять обстоятельствам, рассматривая собственную роль всего лишь как вспомогательный фактор, пусть даже очень симпатичный ему самому. Этой похвальной во всех отношениях скромности он научился у швейцарского теннисиста Роджера Федерера, случайно посмотрев по телевизору фрагмент матча с его участием. Швейцарец иногда отбивал мяч в прыжке и спиной к сетке, то есть не глядя на половину корта соперника. Если бы он рассчитывал только на себя, он прыгал бы лицом к своему оппоненту, чтобы контролировать весь процесс, но он делал упругий шаг, легко взмывал в воздух, разворачивался уже почти над сеткой, как дельфин, а потом изящно бил по мячу, отправляя его себе за спину. И всегда попадал.

Николая поразила эта подчеркнутая скромность, это всецелое и окончательное доверие к неким силам, которые не были и никогда не будут в нашем распоряжении. Он понял, что самонадеянность может все погубить и что на себя рассчитывают одни глупцы, которых в конечном итоге ждет бесславное поражение. С тех пор он тоже старался играть «спиной к сетке», доверчиво вручая себя в руки судьбе. Это давало ему много новой свободы, избавляло от ненужных сомнений и позволяло блестяще импровизировать.

«Спасибо, Роджер», – шептал он, сидя за не очень опрятным столиком в кафе на втором этаже аэровокзала.

Нога его теперь была свободна от гипса, и он с наслаждением почесывал ее под столом. В кармане у него лежали Димкины деньги и его же свидетельство о рождении. Забрать с таможенного склада всю партию компьютеров уже не составляло труда.

Вспоминая торжественного Ивана Александровича, который ни свет ни заря поднял его в этот день, Николай слегка хмурился и старался прогнать неловкое воспоминание. Старик вручил ему деньги, обнял, а потом, опустив голову, попросил узнать в Китае хоть что-нибудь про Димку.

– Я понимаю, ты для общего дела едешь, – сказал он. – Квартиры надо всем выручать… Но ты как-нибудь там спроси… Вдруг что узнаешь.

Николай, знавший прекрасно обо всем, что произошло с Димкой, сидел перед Иваном Александровичем на своей раскладушке в одних трусах, почесывал растрепанную от беспокойных снов голову, смотрел то на пачку денег в своей руке, то на грязный гипс и молчал.

От этого утреннего молчания теперь он и хмурился. Впрочем, закон джунглей гласил «Слабому – кость», и Николай снова прихлебывал из картонного стаканчика обжигающий кофе, уже предвкушая радостное волнение полета. Он любил аэропорты и путешествия.

Единственное, что он упустил в своей стратегии победителя, – это «комплекс Рафаэля Надаля». Вернее, он даже не знал о нем. Наивно переняв манеру швейцарского теннисиста полагаться на судьбу и на обстоятельства, Николай не удосужился проследить дальше за его карьерой. Иначе бы он выяснил, что Федерер в пике своей формы сначала неожиданно проиграл молодому Надалю на грунте, а потом стал уступать ему финал за финалом уже на любом покрытии на всех чемпионатах подряд. У него появился комплекс. И как бы он ни готовился к игре, какие бы схемы заранее ни разрабатывал, в конце концов его неизбежно ожидало поражение. Виртуозные полеты к сетке спиной перестали ему помогать. Самый страшный кошмар Федерера внезапно стал явью, и у кошмара было испанское имя – Надаль.

Так любой тщательно разработанный план и самые радужные надежды на успех могут полететь псу под хвост из-за одной неучтенной детали. Испанский юноша с недобрым колючим взглядом; лукавый травматолог, всучивший вам рентгеновский снимок руки вместо ноги; олигарх местного значения, способный задержать вылет рейса, – все это могут быть звенья одной цепи, проявления той самой неведомой и всемогущей воли, на которую вы так полагались и которая в итоге посмеялась над вашей доверчивостью где-нибудь на корте чемпионата «Ролан Гаррос» или в небольшом кафе провинциального аэропорта.

– Документы предъявите, пожалуйста, – остановился рядом с Николаем милиционер. – Проверка паспортного режима.



Пока негодующего и униженного Николая под конвоем везли на Озерную, все обитатели едва не поруганного им дома собрались вокруг Михаила Семеновича. Посторонний и насмешливый наблюдатель мог бы сравнить эту группу с кучкой детсадовцев, сгрудившихся вокруг своей воспитательницы в ожидании припозднившихся родителей. Однако в таком случае обычно воспитатель рассказывает детишкам волшебные сказки, здесь же все было наоборот.

Искренне восхитившись ресурсами Михаила Семеновича, который одним телефонным звонком снял обманщика Николая с рейса, они наперебой излагали ему свою запутанную бизнес-историю, и даже ершистый обычно Степан нет-нет и вставлял фразу каким-то совершенно непривычным для него мягким голосом. Михал Семенычу даже не нужно было ничего им обещать – они сами почему-то увидели в нем притягательный образ спасителя. Они смотрели на него такими глазами, какими в новостных выпусках смотрят на президента или на премьер-министра те люди, которых принято называть «обычными» и которые оказались в кадре рядом с «небесным телом». В этом смысле они были похожи на астрономов, припавших к окуляру волшебного телескопа и даже слегка ослепших от внезапного счастья.

Михал Семенычу было торопливо рассказано про компьютеры, про таинственное исчезновение Димки в Китае, про то, что Виктор из областной администрации забрал договор, но обещал подождать, и главное – про заложенные квартиры. Михал Семеныч всемогуще молчал, улыбался, кивал и время от времени похваливал маринованные грибы Галины Семеновны.

– Уволю повара, – подмигнул он Тетерину. – Не соврал ты насчет грибов.

Неожиданность и простота его реплики была такой подкупающей, такой по-ленински человечной, что Галина Семеновна прослезилась.

Идиллию снова разрушил Николай. Охранник Михал Семеныча, ездивший за ним в аэропорт, втолкнул его на веранду, и там немедленно воцарилась тишина, как будто на белоснежной накрахмаленной скатерти вдруг появилось гадкое, отвратительное пятно.

Нервно звякнув посудой посреди этой тишины, из-за стола поднялась Томка. Она уже успела прийти в себя после поражения в казино и теперь жаждала реванша. Николай в ее глазах был еще омерзительней, чем игровые автоматы. Тем более что, в отличие от них, из него можно было вернуть вложенные средства.

– Где деньги? – прошипела она.

Если бы перед ней в эту минуту стоял не жалкий испуганный Николай, а «однорукий бандит», то, вполне возможно, и он бы не выдержал и дрогнул.

– Какие деньги? – заюлил Николай, стараясь не встречаться глазами с пылающим Томкиным взглядом.

– Где деньги? – сурово повторила она, и тут неожиданно вмешался Михал Семеныч.

– Ловушкер, верни этим людям все, что у них взял.

Разнежившийся от всеобщего обожания Михал Семеныч на секунду забылся и на самом деле ощутил себя защитником обездоленных. Это, естественно, сыграло с ним злую шутку. Назвав Николая по фамилии, он, в общем-то, выдал себя. Сам Николай, оказавшийся вдруг Ловушкером, не замедлил подтвердить факт их знакомства.

– Конечно, конечно, Михал Семеныч, – с особым значением сказал он, отдавая Томке перетянутую желтой резинкой пачку денег.

– И Димкины документы, – потребовала Томка, не замечая, что все остальные удивленно смотрят на Михаила Семеновича.

– А вы что, с ним знакомы? – спросила его Валя.

– Мы-то? – быстро заговорил вместо него Николай. – Конечно, знакомы. Вы думаете, кому принадлежит фонд, который выдал вам под квартиры кредит? Кстати, не только вам. Я тоже погорел.

– Так это ваш фонд? – изумленно спросил Тетерин у Михаила Семеновича.

У него в голове не укладывалось, что ненавистный фонд, поход в который он с такой страстью откладывал сегодня целый день, сам пришел к нему, сидит у него за столом и кушает грибы его тещи. От растерянности Тетерин вскочил на ноги, протянул руку к вешалке, снял старый ватник Ивана Александровича и потом зачем-то надел его на себя, продолжая смотреть на Михал Семеныча.

– Ну, мой, – наконец признал тот. – Мой.

Уловив брешь в обороне противника, Николай ринулся в атаку. Это и был его прыжок спиной к сетке.

– Конечно, ваш, Михаил Семенович, – едко заговорил он. – Чей же еще. Вот вы нам и расскажите, как ваш фонд сначала кредиты выдает, а потом людям мешает их вернуть.

– Думай, что говоришь, – попытался урезонить его Михал Семеныч.

Но Николая уже несло.

– А я думаю, думаю. С тех пор как у вас кредит на закупку товара взял – так все и думаю. И как это меня угораздило? Ведь в других банках всегда до этого брал. А тут повелся как лох на крохотные проценты. Чувствовал, что засада, но все же повелся. И что потом у нас получилось? – он вплотную подошел к Михал Семенычу и склонился у него над плечом. – Арестовали товар весь мой на таможне. И кто, интересно, туда позвонил? Из каких таких коридоров власти?

Он торжествующе выпрямился и оглядел всех притихших обитателей дома.

– Короче, пока я бегал по кабинетам, справки дурацкие собирал, срок возврата кредита истек. Я звоню в фонд – прошу дать отсрочку! Под любые проценты…

Николай снова склонился к уху Михала Семеныча, но тот никак на него не реагировал. Сидел неподвижно и спокойно смотрел прямо перед собой.

– И что мне сказали в вашем замечательном фонде? «Приведи новых клиентов – будет тебе отсрочка».

– Это что, мы, что ли, новые клиенты? – возмущенно перебила его Мария.

– Ну да, вы. Вернее, сначала Димка, а потом вы.

– Где он? – побледнел вдруг Иван Александрович. – Где Димка?

Галина Семеновна испуганно схватила его за руку.

Николай подскочил к старику и затараторил:

– Да в порядке он. Честное слово! Я ведь не сам, не по своей воле! Я для Михал Семеныча этого старался. Зато Димке я сразу сказал, чтобы компьютеры он в документы на кредит не вносил, будто бы мы с ним вдвоем покупаем партию обуви. Иначе бы ихний фонд и компьютеры эти захапал. А так у вас хоть что-то останется.

В поисках поддержки он повернулся к Степану, который, насупившись, смотрел в пустую тарелку перед собой.

– Ну, ты пойми, Степа, я же о вас всех заботился!

– Заботился? – заревел Степан и сгреб Николая в охапку. – Димка где, отвечай!

Он бы раздавил Николая, как удав мартышку, но Валя, Тетерин и Мария вскочили со своих мест и вырвали трепещущую добычу из его мертвой хватки. Помятый Николай отскочил от Степана на безопасное расстояние и пронзительно закричал:

– Да что ты дерешься! Говорю тебе – у него все хорошо! Его кормят три раза в день! Я ведь сразу к нему после всего этого собирался! Вот уладил бы на таможне – и за Димкой поехал! А вы этого Михал Семеныча на меня натравили! Он же кидает всех! Думаете, я бы пришел к вам, если бы он меня не кинул? Ни магазина, ни квартиры теперь! Я вас в такую нехорошую историю втравил, а он отсрочки по кредиту мне так и не дал. Вы поймите – я же компьютеры на Димку оформил! Ребята, я свой!

Николай импровизировал «у сетки» так сильно, самозабвенно и хорошо, что, находясь даже в предельно интенсивном эмоциональном потоке, умудрялся скользить над правдой, но при этом не открывал ее до конца. В частности, он не довел до сведения собравшихся вкладчиков этого нескладного акционерного общества тот факт, что в доме у них он появился по причине своей собственной жадности. Его деловые и в то же время полукриминальные партнеры в Китае, задержавшие по его просьбе Димку, отказались предоставить ему паспорт своего пленника. Зная необязательность Николая в финансовых вопросах и подозревая, что он постарается в итоге уклониться от оплаты их услуг, за документ они попросили пять тысяч долларов, однако Николай посчитал эту сумму неприемлемой. Он решил, что поездка в родной город и внедрение в Димкину семью обойдется ему дешевле, а документ для предъявления на таможне он изымет у родственников.

Вслушиваясь в торопливую речь Николая и не очень понимая финансовых терминов, которыми он пересыпал свою болтовню, Галина Семеновна встревоженным материнским сердцем твердо поняла только одно – он не хочет говорить, где находится ее сын.

– Где Дима? – негромко сказала она, и Николай мгновенно замолчал, перестав изворачиваться и врать.

Она смотрела на него таким безоружным и в то же время таким требовательным взглядом, что он почему-то солгать уже не сумел.

– Не знаю я, Галина Семеновна, – признался он, опуская голову. – Я три дня назад туда звонил… Мне сказали, что он убежал.

Галина Семеновна представила себе несчастного Димку в чужой стране, без документов, и на глаза у нее навернулись слезы. Она так расстроилась, что не заметила, как Михал Семеныч отодвинул от себя тарелку с ее грибами, мягко поднялся из-за стола и направился к выходу с веранды.

– Подождите, Михал Семеныч, – нерешительно заговорил Тетерин. – А как же мы? Что нам теперь делать?

Михал Семеныч остановился рядом со своим охранником и со скукой посмотрел на Тетерина.

– Из вашего фонда звонили, – продолжал тот. – Сказали – зайти… Квартиру отбирают… Какие-то документы подписать.

– Сказали – значит, приходи, – пожал плечами Михал Семеныч и вышел на крыльцо.

Охранник на удивление бесшумно для своих габаритов последовал за ним. На веранде повисла тяжелая, набухшая бедой пауза.

– Вы простите меня, если можете, – почти не прерывая этой паузы, одними губами произнес Николай.

– Мы тебя как родного приняли, – посмотрел на него Степан, очевидно забыв посещение травмпункта.

– Дураки были – вот и приняли, – сказала Мария.

– Но компьютеры я все равно бы привез, – не очень уверенно проговорил Николай.

– Да пошел ты, – Степан отвернулся от него и достал сигарету.

– Димка вернется, – продолжал Николай, поднимая с пола свою дорожную сумку и тоже собираясь уходить. – Обязательно вернется… Простите меня.

– Бог простит, – сказала Галина Семеновна, вытирая слезы.

Глава 19

Утро следующего дня началось в доме на Озерной с решения вопроса, который волновал практически всех и от которого многие так и не смогли уснуть в эту ночь, проворочавшись до утра в своих постелях и размышляя все об одном – поможет Михаил Семенович или не поможет?

Наутро одни говорили, что, конечно же, он поможет, потому что Тетерин ведь его спас, и вообще, даже у таких людей должно быть сердце. Однако другие вполне резонно им возражали, что сердца у таких людей не бывает и что, с точки зрения Михаила Семеновича, все они просто овцы, которых надо стричь ради шерсти и резать на мясо, когда подойдет срок. Тем более, добавляла вторая партия, юридически они сами во всем виноваты – никто не заставлял их подписывать договоры и никто не гнал за кредитами в этот проклятый фонд.

Все говорили наперебой, входя в комнаты и выходя из них. Разговор перетекал с веранды на крыльцо, оттуда опять на веранду, а потом в большую комнату и все никак не мог прекратиться, потому что с обеих сторон постоянно появлялись новые доводы как в пользу того, что Михал Семеныч поможет, так и в пользу того, что квартиры он заберет.

– А нам всем – шиш с маслом, – веско добавлял Степан, демонстрируя обитателям дома свой огромный кукиш.

Катя, прихлебывая чай из блюдечка, смотрела на увесистую, надежную, как подвеска в «КамАЗе», фигу отца и думала о том, когда он начнет мазать ее маслом, но Степан только махал рукой и в сердцах убегал курить во двор, где от злости пинал ни в чем не повинную скамейку.

Единственным человеком, не принимавшим участия в этих букмекерских спорах, был Тетерин. Самому себе он казался той самой лошадью, о победе которой все окружающие так горячо спорили, а у лошади на скачках всего одна задача – ей надо бежать. Поэтому Тетерин не делал никаких предположений, а просто собрался и с абсолютно потухшим взором пошел на автобусную остановку, чтобы ехать в треклятый фонд. Гордого и кровного рысака он при этом ничуть не напоминал. Максимум – измотанную понурую лошадку.

Впрочем, автобуса в город он так и не дождался. Через пять минут недолгого и печального стояния к остановке подъехал «КамАЗ» Степана, в кабине которого из всех обитателей дома не было только стариков, Марии и Кати с Женькой.

– Ну, я понимаю – Дедюхиным захотелось поехать, – бормотал Тетерин, протискиваясь за спинку водительского сиденья. – У них тоже в этом фонде квартира пропадает. Но остальным-то зачем?

– А остальных всего двое, – улыбнулся Муродали, пригибаясь, чтобы Тетерин в тесноте не задел его локтем. – Только я и Валя.

– Ну что же, тогда поехали, – вздохнул Тетерин.

В просторном фойе фонда, куда они вошли всей своей большой, но несмелой группой, Степан отвел Тетерина к огромному зеркалу, чтобы дать ему последние наставления.

– Ты им сразу покажи, кто в доме хозяин… – начал он.

Со стороны они были похожи на боксера и его тренера перед ответственным боем. Степан говорил горячо и все свои слова подтверждал короткими и резкими движениями больших кулаков, как будто на самом деле показывал Тетерину, как и куда надо бить чиновников фонда, чтобы они стали посговорчивей. Тетерин внимательно слушал его и кивал, сделавшись при этом снова похожим на лошадь.

Томка оторвала взгляд от мужа и подмигнула сыну.

– Юра, пойдем-ка, чего-то скажу.

Отведя Юрку в сторону, она вынула из сумочки деньги и протянула их сыну.

– Вот тебе семь тысяч на видеокамеру. Твои пять, и у деда две позаимствовала. Только отцу не говори.

После вчерашнего краха миссии Николая все позабыли, что изъятые у него деньги остались у Томки. Обладая теперь общим ресурсом, она чувствовала себя на коне. Будучи уверенной в том, что легко приумножит всю эту сумму, она выделила из нее для Юрки небольшую часть с абсолютно легким сердцем и ясным умом. Сомнений по поводу возврата этих семи тысяч в общую копилку у нее даже не возникало. Она совершенно забыла свой неудачный опыт предыдущего дня. Внезапные деньги окрылили ее, и, в принципе, она была даже рада, что Николай никуда не поехал. В отличие от всех остальных, Томка знала, где можно добыть много денег. И место это находилось вовсе не на таможне.

Тем временем Степан закончил свой инструктаж.

– Ладно, давай, – хлопнул он Тетерина по плечу так энергично, что тот даже слегка присел. – Иди – покажи им всем!

Кого он имел в виду, было непонятно, потому что в кабинете, куда Тетерин вошел минуту спустя, сидел всего один человек. Да и тот был миролюбив. Ко всему прочему, человек этот оказался девушкой.

– Здравствуйте… Мне звонили насчет каких-то бумаг…

– Ваша фамилия?

– Тетерин.

Девушка быстро пролистала несколько документов, лежавших у нее на столе, а затем протянула один из них Тетерину.

– Вот, прочитайте и распишитесь.

Усевшись напротив нее, Тетерин наморщил лоб и попытался сосредоточиться на печатном тексте. Однако буковки были такие маленькие, а слова из них получались такие громоздкие, что он покачал головой и робко посмотрел на девушку.

– Вы знаете… Я плохо понимаю… Все эти финансовые термины… Вы не могли бы мне объяснить?

– Ну, разумеется, – кивнула девушка и улыбнулась ему такой улыбкой, по которой совершенно нельзя было решить – сочувствует она ему или нет.

Это была улыбка Джоконды, по знакомству устроившейся в инвестиционный фонд.

– Сроки возврата вашего краткосрочного кредита истекли, – произнесла она голосом, который до этого наверняка слышал только Леонардо да Винчи. – А деньги в счет его погашения в наш фонд не поступили.

– Да, да, это понятно, – закивал Тетерин. – А дальше?

– Ваша квартира, представленная в качестве залоговой ценности, переходит в собственность нашего фонда, и вы теряете на нее все права. Я обязана официально вас в этом уведомить. Такова процедура.

«Мона Лиза» перевернула два верхних листа договора и подвинула его Тетерину.

– Вот здесь распишитесь, пожалуйста.

– А зачем?

– В подтверждение того, что вы никаких претензий к нам не имеете.

– Да, да, конечно, – забормотал Тетерин, вынимая из кармана пиджака ручку. – Вот только… Скажите, а Михаил Семенович… Он вас предупредил?

– О чем? – она снова улыбнулась ему, как всем бесконечным посетителям Лувра, которые подходят и останавливаются перед ней каждый день.

– Ну… О том, что я должен прийти.

Самонадеянность Тетерина, конечно же, должна была вызвать у девушки уже не улыбку, а настоящий смех, потому что для картины все посетители на одно лицо, и было бы очень странно услышать ей вдруг от одного из них, что ее должны были предупредить о его приходе. Да и Тетерин вел себя диковинно, очевидно не отдавая себе отчета, что разговаривает, в общем-то, не с человеком, а с нарисованным существом.

Однако «Мона Лиза» не засмеялась, а просто покачала головой.

– Нет, не предупредил.

– Как странно…

– Распишитесь, пожалуйста. Михал Семеныч сейчас на совещании. Как только он освободится, я обязательно ему передам, что вы приходили.

Но Тетерин медлил.

– Что-нибудь не так?

– Вы знаете, я не могу это подписать, – сказал он, решительно убирая ручку обратно в карман.

Левая бровь «Моны Лизы» слегка приподнялась.

– Почему?

Тетерин пожал плечами:

– Потому что я не хозяин квартиры. Ответственный квартиросъемщик – моя жена.

– А зачем же тогда вы пришли? – резонно заметила «Мона Лиза».

Ответ у Тетерина нашелся неожиданно сам собой. Он был ясен и прост, как само понимание всей его дальнейшей жизни.

– Потому что я единственный в доме мужчина, – сказал он и поднялся из-за стола.

Говоря в «доме», он, разумеется, не имел в виду весь дом на Озерной, а всего лишь свою семью. Однако и в слово «мужчина» он вкладывал не одни только гендерные и бытовые смыслы.



Для нового похода в казино у Томки было сразу несколько веских причин. Во-первых, она должна была вернуть в общую казну семь тысяч, изъятых оттуда для Юрки; во-вторых, ей хотелось приумножить общую сумму; но самая веская причина состояла в том, что Томке любой ценой надо было поквитаться с автоматом, который надул ее в прошлый раз.

Обуреваемая одновременно и чувством ответственности, и алчностью, и жаждой мести, она, собственно, поехала в город только за тем, чтобы сбежать потом в казино, поэтому визит Тетерина в кредитную организацию если и волновал ее, то лишь отдаленно – как звуки чужого голоса за стеной, когда там, возможно, говорят о вас. Все ее существо занимали мысли о ярких картинках с волшебниками, жабами и феями, которые совершенно не оставляли в ее переполненной душе места для волнений по поводу Тетерина и его встречи с ненужными, пустыми чиновниками фонда.

Когда он спустился по широкой лестнице со второго этажа, все обитатели дома, нервно скучавшие на кожаных диванах, немедленно вскочили на ноги и бросились к нему. Одна лишь Томка осталась сидеть, рассеянно покусывая заусеницы на ногтях. Она честно попыталась прислушаться к общему разговору, но мысли ее разбегались, и она поняла только то, что у Тетерина ничего не вышло, а Михаил Семенович не помог.

– Вот козел, – говорил Степан с очень расстроенным лицом.

Несмотря на то что он изначально принадлежал к партии пессимистов, ему все же очень хотелось надеяться на чудо, и, сидя на дорогом кожаном диване, он поглаживал его подлокотник и уверял себя, что людям, которые могут позволить себе в фойе такие диваны, не нужны их жалкие квадратные метры. Тем более с рынка вторичного жилья.

– Козел, – повторял Степан. – Зря ты ему жизнь спас.

Спасенная жизнь Михаила Семеновича была пунктом, который раздражал обитателей дома больше всего. Им казалось, что эта спасенная жизнь являлась твердой конвертируемой валютой, вполне ликвидным средством обмена, однако суровая действительность показала, что это не так. Вернее, это могло быть так, но только в том случае, если бы Тетерин попросил у Михаила Семеныча вернуть квартиры до того, как начал его спасать. И даже более того – ему надо было в эти короткие решающие секунды подписать с Михал Семенычем соответствующий документ. Но, поскольку этого не было сделано, Михаил Семенович получил то, что ему причиталось, авансом, и аванс этот был, с его точки зрения, невозвращаем.

Выйдя на улицу, разочарованные вкладчики еще некоторое время посетовали на судьбу и обнаглевших олигархов, однако жизнь этим было не остановить. Она продолжала предъявлять к ним свои, быть может, не очень значительные, но все же нисколько не отменяемые требования.

– Надо на Озерную возвращаться, – вздохнула Валя. – Я обещала сегодня с девочками искупаться сходить.

– А мне Иван Алексанычу в бане помочь надо, – сказал Муродали. – Он там, в предбаннике, ремонт небольшой затеял.

– Ну, раз надо – поехали, – пожал плечами Степан и полез в кабину «КамАЗа».

Увидев, что жена и сын почему-то не спешат забираться в машину, он нетерпеливо нажал на гудок.

– Сдурел, что ли! – вздрогнула от неожиданности Томка.

– Садись уже.

– Я не поеду.

– Чего это ты не поедешь?

– У меня дела.

Нельзя сказать, чтобы Степан не удивился этому заявлению – за годы совместной жизни он привык считать, что у Томки нет какой-то своей, отдельной от него жизни. Однако теперь вдруг оказалось, что такая жизнь есть. В другой ситуации он, разумеется, тут же устроил бы допрос с пристрастием, но рядом с ним в кабине уже сидели Мирзоевы, и он просто не мог показать им, что чего-то не знает про свою жену. На это как раз и рассчитывала Томка.

Хмыкнув, как будто он не очень одобрял эти ее «дела», но при этом, конечно же, был о них в курсе, Степан запустил двигатель. Мотор взревел примерно с такой же силой, как и те кошки, что заскребли у Степана в душе. Но надо было держать марку.

– Я тоже не поеду, – крикнул Юрка. – Мне надо в городе кое-что купить.

– Ты посмотри на них, – пробурчал едва слышно Степан. – Похоже, одному мне ничего не надо.

Тетерин, который продолжал стоять на крыльце, махнул сидевшим в машине рукой и снова скрылся в здании фонда.

– А этот куда? – чертыхнулся Степан.

– Видимо, хочет еще с кем-то поговорить, – предположил Муродали. – Короче, поехали, Степа, а то так до вечера будем тут собираться. Ему все равно на работу потом.

– Только потом не жаловаться, – на автомате выдал Степан дежурную присказку, и «КамАЗ» тронулся с места.



Михаила Семеновича Тетерин застал за поеданием черешни. «Совещание», о котором говорила «Джоконда», состояло в задумчивом пережевывании сочных ягод и неспешном поплевывании косточками на красивое китайское блюдце с голубыми драконами.

Увидев Тетерина входящим в его кабинет, Михаил Семенович сделал вид, что не удивился.

– Молодец, что зашел, – радушно сказал он, как будто зайти к нему было для Тетерина, да и вообще для любого желающего самым обычным и простым делом.

– Я там солгал вашей секретарше, что мне назначено, – смущаясь, заговорил Тетерин. – Вы ее, пожалуйста, не ругайте.

– Да ерунда. Черешню будешь?

Он уже знал, что с треском выгонит секретаршу, но выглядел при этом открытым, гостеприимным хозяином, а для своих служащих – так и вовсе родным отцом.

– Черешню? – переспросил Тетерин. – Нет, спасибо. Мне необходимо с вами переговорить.

– У-у, какой серьезный, – усмехнулся Михал Семеныч. – Ну, садись.

Тетерин прошел через весь кабинет и уселся на удобный широкий диван рядом с его хозяином.

– В силу сложившихся обстоятельств, которые вам хорошо известны, – начал Тетерин, прижимая к груди свой портфель. – Я хотел бы изложить вам некоторые соображения…

– Излагай, – прервал его Михаил Семеныч. – Только попроще. Чего хочешь?

Тетерин замолчал, лихорадочно соображая – как покороче, а желательно одним словом выразить то, что он на самом деле хотел, и слово это нашлось.

– Отсрочку, – сказал он. – Отсрочку по кредиту.

Михаил Семенович вытер губы салфеткой, оставив на ней розоватые следы, как будто рот его был накрашен помадой, затем поднял глаза к потолку и вздохнул:

– Десять процентов.

Лицо Тетерина просияло.

– Спасибо, – негромко сказал он.

– Месяц! – добавил Михал Семеныч, внушительно поднимая указательный палец.

Продолжая улыбаться как школьник, которого простил за шалость классный руководитель, Тетерин поднялся с дивана.

– Спасибо вам, Михаил Семенович, – повторял он, даже немного кланяясь. – Димка найдется, мы продадим компьютеры и весь долг вам вернем.

Растроганный своей собственной добротой, Михаил Семенович покачал головой, отбросил от себя с легким раздражением салфетку и тоже поднялся с дивана.

– И откуда ты взялся на мою голову? – сказал он, направляясь к своему огромному, как высокогорное плато, рабочему столу. – Компьютеры он продаст… Деньги он вернет…

Михаил Семенович безнадежно всплеснул руками, словно разбрасывая вокруг себя эти самые несуществующие деньги.

– А что такое? – опешил Тетерин.

– Да ничего ты мне не вернешь.

– Почему?

– А я тебе сейчас объясню.

Михаил Семенович уселся за свой стол, подвинул к себе папку с какими-то документами и указал собравшемуся уже уходить Тетерину на стул.

– Садись. Сейчас посмотрим.

Он раскрыл папку. Тетерин сел.

– С таможни на наш запрос сегодня утром пришла вот эта бумага, – Михаил Семенович показал Тетерину какой-то листок. – Они подтверждают наличие большой партии компьютеров, которая хранится у них на складах. Я тут пробил по своим связям – в принципе компьютеры эти выцарапать оттуда можно. Но только они тебе не нужны.

– Как не нужны? – оторопел Тетерин.

– Да вот так, – хмыкнул Михал Семеныч. – Не продашь ты их никому. А если продашь, то по такой цене, что на возврат кредита тебе не хватит. Я уж не говорю про свои десять процентов.

– Да как же я не продам? – заторопился Тетерин. – Мы продадим. У нас договор с областной администрацией. Они купят…

– Нет у вас договора. Я уже навел справки. Договор с вами аннулирован и заключен теперь с другим лицом.

– С каким лицом?

– Да есть тут один упырь на телевидении. Бабаян у него фамилия. Слыхал про такого?

– Нет, – упавшим голосом ответил Тетерин. – Но как же так? Витя Гробман обещал подождать… Он же Димкин одноклассник.

– Он прежде всего Витя Гробман, а потом уже – Димкин одноклассник. Мне вот только неясно, как они друг друга нашли. Ты не в курсе, каким образом этот Бабаян вышел на вашу историю с компьютерами?

Тетерин вспомнил про нечаянное Юркино интервью, сморщился, как от зубной боли, но говорить о нем Михаилу Семеновичу не стал.

– Что же делать? – пробормотал он.

– А я тебе скажу, что делать. Оформляйте ваши компьютеры на меня в счет погашения кредита. Вы все равно их не сможете продать.

– А вам они зачем? – насторожился Тетерин.

По-хорошему, ему надо было бы обрадоваться, потому что схема возврата квартир в таком случае значительно упрощалась, но он не понимал, каким образом Михаил Семенович планирует навязать компьютеры администрации, если у той уже заключен договор с третьей стороной.

– Это мое дело, – улыбнулся Михаил Семенович. – Переписываете всю партию на меня и получаете свои квартиры обратно. Договоры по кредитам просто рвем. Как будто их не было.

Несмотря на прозрачность сделанного ему предложения, Тетерин вдруг увидел скрытую в нем угрозу. Его словно озарило, и в этом озарении он за доли секунды успел пережить сначала страшный испуг из-за того, что едва не совершил роковую ошибку, а следом за ним – колоссальное облегчение от того, что ошибка не была совершена.

– А Валя? – проговорил он.

– Какая Валя? – поморщился Михаил Семенович. – Ты о чем? Мы с тобой сейчас о квартирах разговариваем.

– Так и я о них. Валя – это сестра моей жены. Они с мужем все свои деньги вложили в эти компьютеры. Вы понимаете? Мы заложили квартиры, а они отдали наличность. Все, что они получили от продажи своего дома. Поэтому, если вы вернете нам жилье и заберете компьютеры, Валя с Муродали все потеряют. Вы заберете их деньги. Вы понимаете меня?

– Да понимаю я, – недовольно вздохнул Михаил Семенович, который, разумеется, уже навел справки и знал, что даже предварительная стоимость партии компьютеров, застрявших на таможне, превышает цену заложенных в его фонде квартир. – А вот ты понимаешь, что я тебя сейчас спасаю? Ты что, со мной торговаться вздумал?

– Ну да, – пожал плечами Тетерин с неожиданной для него и удивившей его самого наглостью. – Торгуюсь…

Наблюдая за этим внезапным превращением робости и нерешительности в отчаянную храбрость, Михаил Семенович не смог удержаться от смеха. Он впервые видел, как эти качества не только способны уживаться в одном человеке, но и могут преобразить его в решающую минуту.

– Ну, ты даешь, – смеялся Михаил Семенович. – Кстати, ты мне еще спасибо не сказал за новую должность заведующего терапевтическим отделением.

– Спасибо, – приложил руку к сердцу Тетерин. – У нас, правда, в поликлинике терапевтического отделения нет, но все равно спасибо.

Михаил Семенович постучал пальцами по крышке стола.

– Ну, и сколько они там вложили, эта Валя со своим мужем? – спросил он после небольшой паузы.

Тетерин взял со стола карандаш, подвинул к себе чистый лист бумаги и написал на нем цифру. Михаил Семенович краем глаза взглянул на нее, хмыкнул и, наконец, улыбнулся.

– Да-а, – протянул он. – Повезло тебе, что ты меня встретил.

Тетерин кивнул, но все же не удержался:

– Так ведь и вам повезло, что вы меня встретили.

Он хитро подмигнул Михаилу Семеновичу, и оба они рассмеялись, довольные каждый собой и друг другом.

Глава 20

Томке было совсем не до смеха. Пригорюнившись, она сидела перед остывшим, как брошенный очаг, игровым автоматом и скорбно глядела на лягушек, волшебников и фей, которые так веселили ей сердце, но в итоге не захотели сложиться в победные комбинации. Томка ждала Степана.

Муж был вызван ею неизвестно зачем. Помощи Томке не требовалось. Однако, проиграв все, что у нее было, она почему-то набрала его номер и попросила приехать, как будто Степан, большой, родной и сильный, мог хоть что-нибудь изменить.

В самом начале игра у нее шла более-менее хорошо. Отыграв Юркины деньги, она потом немного проиграла, но тут же восстановила справедливость, обнаружив новый способ взаимодействия с автоматом. После третьей подряд неудачи она догадалась, что заклинание из старой советской сказки уже не работает, и перестала повторять свое «Лети, лети, лепесток, через запад на восток». Томка поняла, что автомат требует более дифференцированного подхода. Универсальная формула уже не работала.

И она начала искать этот подход.

Для пробы Томка погрозила автомату пальцем, украдкой показала ему купюру в тысячу рублей и попыталась его приструнить:

– Смотри у меня! – негромко сказала она. – Я тебя предупредила. Будешь выпендриваться – больше ничего не получишь.

Но автомат не испугался. Очевидно, он каким-то своим хитрым автоматическим умом твердо знал, что Томка не осуществит угрозу. И оказался прав.

Для второй стадии переговоров Томка избрала уже совершенно другой тон.

– Ну, ты чего? – дружески увещевала она своего мигающего приятеля. – Я что, тут с тобой до ночи сидеть буду? Мне домой надо.

Однако автомат не хотел отпускать Томку. Очевидно, даже «одноруким бандитам» бывает одиноко. Или он просто уже к ней привык.

На третьем этапе прений Томка вспомнила Николая и решила прибегнуть к дипломатии.

– Слушай, – зашептала она, склоняясь поближе к металлическому слоту, куда вставлялась купюра (ей почему-то казалось, что это отверстие должно быть ухом и что говорить надо как раз туда). – Давай договоримся… Ты мне даешь отыграться, а я тебе привожу новых клиентов… Согласен?

Она говорила с автоматом так тихо, что сидевшие рядом посетители казино даже не замечали всей этой разворачивающейся прямо у них под боком драмы.

– Согласен? – повторила Томка, и уже в следующую минуту автомат выдал небольшой выигрыш.

Дальше – больше, и скоро дело пошло. Томка ставила то на одни картинки, то на другие, и всякий раз они послушно выстраивались в линии, подтверждая Томкины догадки о том, что в казино деньги заработать легко, и только дураки сюда не приходят. Когда набежавшая сумма стала довольно внушительной, Томка попросила у одного из служащих калькулятор. Ей надо было понять – хватит ли еще и на ту кожаную сумку, которую она присмотрела уже две недели назад и на которую, учитывая текущие финансовые обстоятельства, у Степана просить было стыдно. Томка защелкала кнопками калькулятора, складывая стоимость сумки, деньги, отданные сыну, и ту сумму, которую надо было вернуть отцу. Общий итог до сумки слегка недотягивал.

С изящной улыбкой Томка вернула калькулятор служащему казино и на вопрос, будет ли она снимать выигрыш, небрежно ответила:

– Нет. Я продолжу.

Это и было ее роковой ошибкой. Если бы она сняла выигрыш, то на сумку потом можно было у кого-нибудь перехватить. Да и Степан легко добавил бы недостающие несколько сотен, но Томка была гордой женщиной. В этот раз она хотела всего добиться сама, что, как известно, зачастую приводит к плачевным последствиям.

Сначала она два раза подряд проиграла небольшие ставки, и, чтобы вернуть их, не теряя при этом времени, она сделала одну большую ставку, которая тоже была проиграна. Томка восприняла эти поражения всего лишь как досадную нелепость и опять увеличила ставку, чтобы все разом вернуть. Ставка опять проиграла. А дальше все было как в кошмарном сне. Томке казалось, что это не она, а кто-то другой, глупый, чужой и с негнущимися пальцами, нажимает на кнопки, толкает купюры в автомат, а потом, когда они кончились, идет на деревянных ногах к окошку обмена и меняет доллары на рубли.

Сидя теперь у притихшего автомата, Томка ошарашенно прислушивалась к себе, пытаясь понять – откуда в ней взялся этот чужой и противный человек, который спустил все семейные деньги.

– Все проиграла, – заплакала она, когда к ней, наконец, подошел Степан. – Такая вот дура.

Степан, который по ее звонку сорвался из дома и примчался сюда как на пожар, еще не мог понять масштабов случившегося. Ему было невдомек, что Томка, оказавшаяся вдруг азартным игроком, утащила все деньги, отнятые у Николая.

– Ладно, пошли, – насупившись, буркнул он и взял ее за руку.

– Степа, мне отыграться надо, – всхлипывала Томка.

– Совсем, что ли, сбрендила, – зашипел он. – Тоже мне нашла время! Знала бы, что там дома творится! Пошли, кому говорю.

Но Томка, сама не понимая почему, сопротивлялась. Степан тянул ее за руку, а она цеплялась скрюченными пальцами за автомат, успевая постукивать по нему ногой.

– Кончай пинать его, – ощутимо повысил голос Степан.

Привлеченные колоритом этого необычного любовного треугольника, к ним подошли двое охранников.

– Хулиганим? – поинтересовался один из них.

– Нарушаем, – констатировал второй.

– Мужики, мы без вас разберемся, – заверил их Степан.

Однако охранники, узнав старого знакомого, уже взяли его под руки, из-за чего ему пришлось отпустить жену.

– Руки убрали, – вежливо попросил Степан.

– В зале могут находиться только играющие, – объяснил ему один из охранников.

– А я кто? – Степан вырвал правую руку из цепкой хватки и вынул из кармана сто рублей. – Видал? Куда тут пихать?

– Сюда, – пискнула Томка, указывая мужу на сверкающий слот.

Степан вставил туда купюру и повернулся к охранникам.

– Так что валим, ребята! – торжествующе сказал он, хлопнув по кнопке «Старт».

Охранники пожали плечами и удалились, а Степан снова склонился к Томке. Разумеется, он скормил сотку алчному автомату лишь для того, чтобы отвязаться от нудной охраны и спокойно поговорить с неожиданно обалдевшей женой. Безумие, охватившее Томку, казалось ему в этот момент чем-то совершенно незначительным и глупым. Он был уверен, что достаточно цыкнуть – и все сразу встанет на свои места. За исключением проигранных денег, конечно. Впрочем, и этот аспект пока не очень беспокоил Степана. Он, как уже было сказано, во-первых, не знал, сколько было проиграно, а во-вторых, деньги были халявные – дед мог так и не вспомнить, куда прятал свои заначки, так что в любом случае потеря была невелика. Другое дело – Томкино поведение. Степан, пожалуй, впервые за всю их вполне приятную и понятную ему совместную жизнь столкнулся с открытым неповиновением. Жена отказывалась ему подчиняться, и даже теперь, когда он так аккуратно решил проблему с охраной, продолжала цепляться за этот долбаный автомат, заглядывая Степану через плечо, как будто ждала чуда.

– Пошли, – снова потянул ее за руку Степан.

– Сейчас, сейчас, – забормотала она, не отрывая глаз от бегущих за стеклянным окошком разноцветных и совершенно дурацких, на взгляд Степана, символов. – Вот лягушечки соединятся…

«Лягушечки» добили Степана. Ему было больно смотреть на то, как его красивая, не худая и веселая Томка по-настоящему, без дураков, сходит с ума. Вначале у него еще были сомнения. Он подозревал, что все это блажь, какая случается иногда с бабами, но теперь ясно видел – Томка не куролесит. Она двинулась «по чесноку».

И Степану сделалось не до смеха.

– Слышь, Тома, поедем домой. У нас там с Валей проблемы…

Но Томка совершенно не слушала его. Ни муж, ни сестра, ни весь остальной мир с его нерешенными политическими, этническими и религиозными конфликтами; с его бесчисленными президентами и ядерными боеголовками; с его экологическими катастрофами, глобализмом и антиглобализмом, вместе взятыми; с его Голливудом, Парижем и Диснейлендами, – ничто не могло сейчас оторвать ее от замызганного игрового автомата.

– Смотри, смотри… – еле слышно прошептала она, прислушиваясь к замирающим звукам чертовой карусели.

– Куда смотреть? – успел переспросить ее Степан, и уже в следующую секунду в зале игровых автоматов началось форменное светопреставление.

Томкин «однорукий бандит» вздрогнул, выпучился (как потом почему-то уверял всех Степан) и заревел милицейской сиреной. Оглушенные посетители повскакивали со своих скучных мест и столпились вокруг орущего благим матом и сверкающего, как целый Лас-Вегас, Томкиного автомата.

– Это чего? – вертел головой Степан. – Что такое?

– Джекпот! – кричала ему сияющая жена. – Джекпот, Степка!!! Я же говорила!..



Переполох, о котором пытался, но никак не мог сообщить Томке Степан, начался в доме еще до того, как он привез на Озерную Валю и Муродали. Буквально через полчаса после отъезда «тревожной» группы в ненавистный фонд кто-то постучал с улицы в калитку. Стук в доме, разумеется, не услышали. В калитку никто и никогда не стучал. Все проходили сразу к дому и поднимались на крыльцо. Поэтому неведомый гость еще долго стоял за воротами. Подобное поведение на Озерной было более чем странным, однако гость не решался войти, теряясь в догадках – почему его не приглашают в дом. Впрочем, вполне возможно, что эта неловкость возникла не только от незнания местных привычек. Быть может, тут было что-то еще, и гость, а вернее, гостья не находила в себе решимости войти во двор по каким-то своим, сугубо личным причинам.

Прошло, наверное, минут пятнадцать, прежде чем Иван Александрович, проходивший из дома в сарайчик, где у него хранились строительные инструменты, с удивлением услышал робкий и непривычный для него стук в калитку. Гадая, кто это может быть, он выглянул за ворота. Перед ним стояла молодая женщина восточной наружности. Иван Александрович принял ее за цыганку.

– Здравствуйте, – сказала она, смущаясь и в то же время радуясь тому, что ее, наконец, услышали. – Меня зовут Мархамат.

– Здравствуйте, – вежливо ответил старик. – А я – Иван Александрович.

Представившись таким образом друг другу, они замолчали, как будто обмен именами исчерпывал их знакомство и разговор на этом должен был завершиться. Однако гостья не уходила.

– Нам ничего не надо, – заверил ее Иван Александрович.

– Я своего брата ищу, – сказала она. – Мирзоев Муродали не тут, случайно, живет?

Несмотря на ужасную тесноту и на то, что нового человека, кроме сарайчика, на ночлег поместить было некуда, Галина Семеновна искренне обрадовалась гостье. Муродали совершенно устраивал Галину Семеновну не только в качестве зятя, но и вообще очень нравился ей как человек. За то короткое время, что они провели под одной крышей, она успела полюбить его прямоту, его силу и ту спокойную уверенность, с которой он брал на себя ответственность за других. Поэтому Мархамат, окруженная гостеприимными хлопотами Галины Семеновны, быстро освоилась и перестала стесняться. Через час после ее появления они уже вместе лепили пельмени, и Мархамат обещала научить Галину Семеновну готовить хушан.

Женька, Катя и Гуля почти с самого утра плескались на озере. Еще вечером Валя пообещала им пойти туда загорать, но утренний переполох вокруг Тетерина переменил ее планы, поэтому девочки отправились на озеро одни. Вернувшись к обеду, они застали на веранде бабушку и незнакомую таджикскую тетю, которая при виде Гулбахор украдкой вытерла набежавшие слезы. Галина Семеновна тут же захлопотала вокруг осоловевших от зноя, уставших от визга, от брызг, от ловли стрекоз и слегка обгоревших на солнце внучек. Оставив свои пельмени, она принялась мазать им плечи сметаной, а те извивались, хихикали и кричали:

– Холодная! Не надо, баба, не надо!

Чужой на этом празднике жизни ощущала себя только Мария. В отличие от Галины Семеновны, она знала, что приехала вовсе не тетя маленькой Гулбахор, а ее настоящая мать. Прекрасно понимая материнские чувства Мархамат, она тем не менее больше переживала за свою сестру, поэтому время от времени выбегала из дома за ворота, чтобы встретить Валю и Муродали, однако те почему-то задерживались в городе. Телефон Валентины почему-то тоже не отвечал.

– Ты чего икру взад-вперед мечешь? – спросил Марию Иван Александрович после того, как она в седьмой или восьмой раз выскочила во двор.

– Я? – переспросила она отца, не найдя быстро, что ответить.

– Ну, ты, ты, кто же еще? И бегает, и бегает.

Иван Александрович покрутил головой, изображая, как она бегает.

– Прижми хвост на минуту. Матери вон помоги.

Мария послушно села на табурет и, забыв про свой маникюр, начала механически чистить картошку. Она с удивлением прислушивалась к тому, что происходило у нее в душе. Раньше – во всяком случае, до этого странного во всех отношениях лета, – она бы ни за что не была так взволнована чужими проблемами, ей вполне хватало своих. Однако теперь, после всего, что случилось, она совершенно отчетливо осознала, какую роль сыграла в жизни своей младшей сестры. Пятнадцать лет назад она была твердо уверена, что Валя просто не имеет права выходить замуж раньше нее. Это было бы против всех естественных законов справедливости, это было бы против здравого и честного смысла, но сейчас, когда рядом с ней о чем-то громко смеялась совсем незнакомая таджикская женщина, которая через несколько минут должна была перечеркнуть практически всю Валину жизнь, весь смысл ее жизни и которой не было бы здесь на веранде, если бы Мария тоже не влюбилась в Тетерина, ей стало окончательно ясно, что она натворила тогда.

За всеми этими трудными мыслями Мария утратила бдительность и все-таки пропустила момент возвращения Вали и Муродали. Ко всем непривычно мучившим ее угрызениям совести добавилось еще и то, что она не смогла предупредить сестру, и та не успела собраться, чтобы как следует принять удар.

Легко взбежав на крыльцо, Валя жадно втянула носом ароматы шипящих на сковороде овощей.

– Мам, так есть охота! Просто умираю…

Ну, а дальше пошло-поехало. Скелеты, которых всегда хватает в любом семейном шкафу, начали один за другим выпрыгивать из своих темных углов и лихо отплясывать на том бледном и некрасивом, что еще вчера было тщательно сберегаемой тайной. Спустя всего минуту после того, как Валя остолбенела при виде сидевшей на веранде Мархамат, выяснилось, что сестра Муродали приехала из Приднестровья, куда она отправилась, не зная, что Мирзоевы уже перебрались к родителям на Озерную.

– Я же просил тебя отправить ей телеграмму! – кричал при всех на Валю Муродали, но та ничего ему не отвечала, понимая, что и это для нее не последнее испытание.

Больше всего в этой нелепой, болезненной ситуации Валя боялась не гнева своего мужа, не чувства вины перед его сестрой и даже, наверное, не приближающейся разлуки с Гулей – ее мучил стыд перед лицом своих родных. Теперь все они должны были узнать, что она солгала им и Гуля ей неродная дочь. Тот факт, что она уже сообщила об этом Марии, ничуть не смягчал ее страданий. Она сделала это, чтобы помочь сестре, когда той было плохо, и связывала это приоткрытие своей главной тайны не столько с Гулей, Мархамат и собой, сколько с Марией. Ей просто хотелось, чтобы та перестала считать свою жизнь совершенно загубленной и неудачной, чтобы она поняла, как несправедливо полагать себя самым несчастным человеком на свете.

Теперь же все было иначе. Вале уже не надо было никому ничего доказывать или убеждать в своем исключительном праве на страдание. Ее тайна могла спокойно храниться под спудом там, где ей было положено. Однако приезд Мархамат сделал это невозможным.



Мария нашла Валю на чердаке. После того как семейное цунами, вызванное неожиданным появлением Мархамат, обрушилось на голову беззащитной, но, без сомнения, виноватой Валентины, Мария потратила минут пятнадцать на то, чтобы найти сестру. Впопыхах она даже выскочила за калитку, испугавшись, что Валя сбежит в город, однако на автобусной остановке никого не было.

В сарайчике она наткнулась на Женьку, которая о чем-то шепталась с Катей и Гулей, но при виде матери тут же замолчала.

– Вы от кого тут прячетесь?

– Ни от кого, – с очень серьезным лицом ответила Катя. – Нам Женя сказку рассказывает.

По Катиным глазам Мария поняла, что та солгала.

– Осторожней тут, – сказала она, поднимая взгляд на большую двуручную пилу, которая висела на стене. – Ничего не трогайте.

– Мы не трогаем, – пискнула Гуля.

Мария кивнула и хотела уже выйти из сарайчика, но Женька ее остановила:

– Папа звонил. Сказал, что у него новости насчет квартиры.

– Да знаю я его новости, – отмахнулась Мария и вышла на яркое солнце.

Остановившись посреди двора, она секунду помедлила, а потом вспомнила про «штаб», который еще в детстве выдумщица Томка устроила на чердаке и где они прятались, чтобы поделиться секретами.

– Валя, – негромко позвала она, поднявшись по лестнице. – Ты здесь?

В полутьме чердака неясными тенями проступали старые вещи из семейного прошлого – остов допотопной стиральной машины, ламповый телевизор с выпуклым, как рыбий глаз, кинескопом, вокруг которого когда-то собиралась вся большая семья, ветхие рыболовные снасти Ивана Александровича, Юркин гамак и огромный сундук, обклеенный вырезками из журнала «Советский экран». Мария не могла разглядеть лиц боготворимых когда-то всей страной киноактеров, но помнила, что на крышке сундука справа ослепительно улыбался Ален Делон, а прямо над ним в образе капитана Грея задумчиво смотрел в морскую даль Василий Лановой. Слева от них был приклеен снимок с Ириной Купченко и Олегом Янковским из фильма «Обыкновенное чудо».

На крышке сундука стоял глобус. Вернее, то, что Мария сначала приняла за него. Увидев над сундуком этот шар, она удивилась, потому что не помнила в доме никакого глобуса – Иван Александрович любил большие и всегда почему-то политические карты мира. В комнате у девочек в детстве постоянно висела такая, и стоило ей порваться, замусолиться, покрыться смешными рожицами, как он тут же покупал новую и с любовью украшал стену этим огромным разноцветным пятном. Валя легко и с радостью запоминала смешные названия столиц вроде Антананариву, а для Томки с Марией эта карта навсегда осталась просто ярким пятном. В общем, глобуса дома никогда не было.

Осторожно подойдя к сундуку, Мария присела на корточки и протянула руку, чтобы потрогать этот неизвестно откуда взявшийся земной шар. Неожиданно тот покачнулся, и Мария отчетливо услышала вздох.

– Ты почему не отзываешься? – сказала она. – Я тебя везде ищу.

Валя, которая сидела по другую сторону сундука, опершись на него спиной, даже не повернулась.

– Маша, мне надо побыть одной.

– Ну, конечно, – кивнула Мария и не ушла.

Ее впервые за долгие годы назвали «Маша», и она вдруг на самом деле в эту секунду, пусть ненадолго, перестала ощущать себя Марией.

– А помнишь, у нас тут был «штаб»? – сказала она спустя целую минуту молчания. – Вот этот ящичек помнишь?

Она подняла с пола старый ящик для посылок без верхней крышки.

– Мы в нем еду сюда поднимали. Смотри, даже веревочка на нем осталась.

Мария потянула за бечевку, которая была пропущена сквозь отверстия, просверленные по углам ящика, и та немедленно порвалась.

– Истлела вся, – вздохнула она. – А так весело было… Помнишь, как Томка придумала этот лифт? Мы еще Димку хотели в нем поднять… Хорошо, что мама заметила. Досталось мне тогда за всех вас.

Валя, которой сейчас было совсем не до воспоминаний и которая с трудом терпела присутствие старшей сестры, наконец повернулась.

– Маша, а ты свою Женю очень любишь?

Мария опешила. Меньше всего она сейчас ожидала такого вопроса.

– Ну да.

– А почему второго ребенка не родили? Мне Слава раньше говорил, что он хочет много детей, троих как минимум. Это ты так решила?

Мария помолчала секунду, а потом кивнула.

– Да, это я так решила, – уже совсем другим и вполне привычным для нее голосом сказала она. – Я вообще сама все решаю в своей жизни.

Спустившись во двор, она подошла к веранде и постучала длинным ухоженным ногтем по стеклу. Муродали, который стоял рядом со своей сестрой и о чем-то говорил с ней по-таджикски, обернулся на этот стук. Мария поманила его пальцем.

– Выйди, пожалуйста, на минуту.

– Слушаю тебя, – сказал он, спускаясь по скрипучим ступенькам.

– Ты не мог бы подняться на чердак?

– Зачем? – Муродали вынул сигарету и закурил.

– Там Валя совсем одна… И ей очень нужна твоя помощь.

Он глубоко затянулся, а потом покачал головой.

– Я не могу. Я сейчас занят.

– Послушай… – порывисто начала Мария, но почему-то не смогла продолжать.

Она стояла перед ним, опустив голову, и смотрела на его узкие длинноносые туфли, концы которых нелепо загибались вверх. Они напоминали древние разукрашенные корабли отважных греков, покинувших родные земли и пустившихся в опасное плавание за неизвестной, но несомненно прекрасной судьбой. Как Одиссей заботился о своих кораблях, так и Муродали бережно относился к этим туфлям, очевидно считая их своим наиважнейшим достоянием. Надевал их только для поездок в город, а потом сразу снимал, однако сейчас, видимо, из-за приезда сестры так и не переобулся. Ему хотелось быть перед ней дерзким, стремительным и элегантным. Поэтому с Валей он разговаривать не хотел. Ни дерзости, ни элегантности в разговоре с ней ожидать не приходилось.

– Послушай, – опять начала Мария, отрывая взгляд от его туфель. – Ты можешь мне честно ответить на один вопрос? Только по-настоящему честно.

– Попробую.

Он испытующе смотрел ей прямо в глаза.

– Скажи, ты был счастлив эти пятнадцать лет?

– Странный вопрос.

– И все-таки? Да или нет?

Теперь уже она требовательно смотрела ему в лицо, ожидая ответа.

Муродали помолчал и наконец кивнул:

– По большому счету – да.

Добившись желаемого, Мария обрела уверенность.

– Так вот, этим счастьем, дорогой мой, ты обязан мне. Каждым днем из долгих пятнадцати лет. Потому что если бы не я, Валя вышла бы замуж за Тетерина. А это значит, что ты мне должен, и сейчас ты поднимешься на чердак и поговоришь со своей женой. Ее нельзя бросать в такую минуту.

– Никто и не бросает, – сказал Муродали.

– Вот и хорошо. Просто поднимись на чердак. А я посижу с твоей сестрой.

Однако она так и не успела поговорить с Мархамат. У ворот заскрипел тормозами «КамАЗ» Дедюхиных, и уже в следующее мгновение во двор шаровой молнией влетела Томка. По дороге Степан успел ей обо всем рассказать – и о приезде таджикской родственницы, и о причинах переезда Мирзоевых из Приднестровья, и о том, что Гуля была их племянница, а не дочь. Но у Томки против всего этого было свое средство.

– Где Валя? – закричала она. – Я подарки привезла!

Следом за ней в калитку протиснулся навьюченный пакетами Степан. Томка бросилась к мужу, выхватила у него один из пакетов и начала рыться в нем в поисках чего-то важного. Очевидно, не найдя этого, она взялась за другой пакет, потом за третий и только в четвертом обнаружила то, что искала. Степан во время этого обыска терпеливо стоял на месте.

Выхватив из пакета что-то обернутое в розовую бумагу, счастливая, раскрасневшаяся Томка снова повернулась к сестре.

– Где Валька-то? У меня сюрприз.

– На чердаке, – сказала Мария.

Она хотела предупредить Томку, что Валя там не одна и что, наверное, лучше дать им с Муродали время поговорить, но Томка уже умчалась наверх. Степан принялся собирать разоренные Томкой пакеты, укладывая в них то, что его жена впопыхах разбросала по двору, а Мария ждала, чем закончится Томкина миссия. К ее удивлению, с чердака неожиданно долетел смех.

– Смотри, смотри, Маша, – проговорила Валя, спускаясь по лестнице и показывая сестре невероятно яркого кукольного уродца. – Спорим, ты такого еще не видела!

Она опять засмеялась и поставила куклу на землю. Уродец неопределенного пола, у которого не было ног и который был наполовину упрятан в ядовито-зеленое бархатное ведро, закачался своей верхней половиной из стороны в сторону и дурацким голосом запел про какого-то зайку, и про лужайку, и про цветы. Когда он дошел до считалки, из сарая выскочили девочки и с визгом принялись прыгать вокруг поющего монстра.

– Демон какой-то, – задыхаясь от смеха, выговорила Валя.

Она показывала пальцем на голову странного поющего существа, которая была выполнена почему-то в виде подсолнуха. Огромные желтые лепестки раскачивались вокруг нее, а посредине, там, где должен был находиться черный круг семечек, пластиковым счастьем сияло безжизненное лицо.

Мария смотрела на прыгающих девочек, повторявших следом за монстром бесконечное «Раз, два, три»; на Валю, в изнеможении от смеха сгибающуюся пополам; на Томку и Муродали, застывших на лестнице; и, кажется, только она одна услышала, как Валя сквозь смех выдохнула:

– Вместо Гули оставим себе. Будет смешить…

Глава 21

Подарки Томка привезла всем без исключения, не забыв даже о Мархамат. Через десять минут вся веранда была завалена пустыми коробками, обрывками шуршащей оберточной бумаги, пакетами и ленточками, по которым ходили и все никак не могли успокоиться обитатели дома на Озерной. Дети в полном восторге хвастались друг перед другом и перед взрослыми своими подарками, а взрослые в свою очередь просто не находили слов.

– Тома, откуда деньги? – вопрошали они.

Но Томка молчала как партизан.

Это был ее праздник, и она ни за что не позволила бы испортить его, раскрыв тайну. Она понимала, что, если все объяснить, общий интерес к ней, в конце концов, пропадет. Раскрытый секрет фокуса убивает его. Поэтому Томка продолжала играть свою роль загадочной и щедрой царицы Тамары. Степану, который едва не сказал правду Ивану Александровичу, она успела показать свой маленький, но решительный кулак, и тот мгновенно стушевался, безропотно соглашаясь продлить Томкино счастье.

Девочки прыгали во дворе на большой надувной кровати, которую Томка купила для сестры Муродали.

– Ну, куда ей такая огромная? – ворчал в магазине Степан.

– Пригодится. У них там обычно детей знаешь сколько! Надуют у себя в саду и будут возиться на ней под деревьями.

Томка представляла себе этот сад, и эти цветущие деревья, а под ними целую кучу смуглых ребятишек, похожих на Валькину Гулю (за тем исключением, правда, что Гуля теперь оказалась вовсе не Валькина, но это, в общем-то, было все равно – дети есть дети, пусть прыгают, чего с них возьмешь).

– Хорош там скакать! – крикнул Степан девочкам.

Он сидел на корточках перед новой газовой плитой, читая руководство по эксплуатации. Взлетающие в окне головки Кати и Гули отвлекали его и разрушали торжественность момента. Такую плиту Степан раньше видел только по телевизору, и то мельком, в программах о жизни гламурных звезд. У него в голове выходило, что из-за этой плиты он и сам теперь заделался немного звездой.

– Ну, прямо космический корабль, – бормотал он, а затем снова поворачивался к окну. – Хорош прыгать, я кому говорю!

– Да пусть веселятся, – вступилась за девочек Мария. – Ты лучше объясни маме, как без спичек эту плиту поджигать.

– Очень просто, – выпрямился Степан и защелкал переключателями.

Конфорки одна за другой загорались, а Галина Семеновна, которая всю свою жизнь для этой цели пользовалась спичками и твердо верила в их силу, с сомнением качала головой.

– А если света не будет?

– Ну, тогда спичками, – отвечал Степан.

– То-то же, – говорила Галина Семеновна, довольная тем, что все-таки отстояла традиционные ценности.

Однако и Степан не сдавался.

– Тут еще гриль есть. Курочку сейчас на нем приготовим.

Склонившись к плите и заглядывая в духовку, Галина Семеновна вздыхала и снова недоверчиво качала головой.

– Это сколько же такая красота стоит? Профукали небось денег целые тыщи. Мне и на старой удобно было. Никто не жаловался.

– Да ладно тебе, мама, – подавала голос Томка, которая пригоршнями поедала черешню, стоя у окна. – В банке денег много, еще какой-нибудь кредит возьмем.

– Я тебе возьму, – грозно выпрямлялся Степан. – Я тебе так возьму – ты у меня коленкой креститься будешь!

– Да пошутила я, – Томка презрительно пожимала плечом и хмыкала, словно удивляясь непонятливости мужа.



Девочкам во дворе не скоро, но все же наскучило прыгать на упругой надувной кровати, и взрослые не заметили, как одна их забава сменила другую. Теперь они играли в прятки. Когда очередь искать дошла до Гули, Катя проскользнула через веранду, где уже вовсю шли приготовления к вечернему застолью. Пробравшись в комнату, она юркнула в шкаф и уселась там на большую дорожную сумку. Дверцу она оставила приоткрытой, чтобы наблюдать за входом в комнату. Именно веселый блестящий глаз выдал ее, когда Гуля на цыпочках и осторожно вытягивая шею перешагнула через порог.

– Туки-туки, Катя, – закричала она.

По условиям игры тот, кто нашел, должен был добежать до сарайчика и хлопнуть ладошкой по дощатой двери. Только в этом случае раунд считался выигранным. Если же найденный успевал сделать это раньше, он получал право прятаться в таинственных, не до конца исследованных недрах дома еще раз.

Поэтому Катя, у которой оставался шанс выиграть, с визгом вылетела из шкафа. Гуля издала такой же пронзительный писк и бросилась из комнаты, но Катя зацепилась ногой за дорожную сумку, и в следующее мгновение и она сама, и содержимое этой сумки оказались на полу. Тут же забывшая о состязании Гуля испуганно замерла и покачала головой.

– Вот теперь собирай, – строго сказала она, осуждающе сдвинув брови.

– Сама собирай, – ответила Катя, потирая ушибленный локоть. – Это твоей мамы вещи.

– Моей мамы вещи все у нас в комнате, а это не знаю, чья сумка.

– Это другой мамы. Которая сегодня приехала.

В голове у Гули мелькнуло быстрое тревожное недоумение, но, заметив на полу маленькое таджикское платье, она немедленно отвлеклась.

– А это чье?

Она присела на корточки и погладила рукой многоцветный яркий узор. Платье было детское, однако никакой девочки, которой оно могло принадлежать, у приехавшей тети не было.

На веранде, куда Катя и Гуля через несколько минут прибежали показать платье, Мархамат раскрывала секреты таджикской кухни.

– Вот это и есть хушан, – говорила она, показывая Томке и Вале слепленный ею то ли пирожок, то ли большой пельмень. – Только мы его не варим, а жарим. И потом надо на пять минут положить его на кайлу, чтобы пропитался соком.

– А кайла что такое? – заинтересованно спросила Томка.

– Сейчас будем делать, – улыбнулась ей Мархамат. – Для нее нужны овощи, специи, чеснок и сметана. Можно еще мясо добавить.

– Мама! – закричала Гуля, вбегая в цветастом платьице на веранду. – Смотри, мама!

На ее оклик одновременно обернулись и Валя, и Мархамат. Гуля начала кружиться. Катя со счастливой и немного ревнивой улыбкой следила за ней, остановившись на пороге.

– Смотри, какое красивое! Откуда оно?

Валя ответила не сразу. Глаза ее наполнились слезами, она присела перед Гулбахор и, наконец, нашла в себе силы сказать правду.

– Это твоя мама привезла.

Гуля остановилась, удивленно глядя на Валю. Та никогда еще не говорила о себе так странно.

– Ты же никуда не ездила, – настороженно склонила голову Гулбахор.

– Понимаешь, – срывающимся голосом заговорила Валя. – У всех детей бывает мама…

– Конечно, бывает, – серьезно кивнула Гуля.

– Ну вот… А у тебя целых две… Это же хорошо, правда? Две мамы лучше одной.

– А почему ты тогда плачешь? – с подозрением спросила Катя, подходя к ним.

– Потому что у меня всего одна мама, – улыбнулась Валя сквозь слезы.

– И у меня одна, – пожала плечами Катя. – Но я же не плачу.

– Ты молодец, – засмеялась Валя. – Ты совсем не такая плакса, как я.

– Конечно, – кивнула Катя. – Только я тоже такое платье хочу.

Валя обернулась и посмотрела на Мархамат, а девочки, не в силах долго стоять на месте, тут же сорвались и убежали во двор, откуда уже в следующую секунду долетели их крики:

– Я в нем в школу пойду!

– Нет, я!

– Нет, я!



Тетерин появился в доме как нельзя более вовремя. Даже если бы он специально рассчитывал свой приезд для того, чтобы сообщить всем торжественную новость, ему вряд ли удалось бы выбрать момент лучше. Холодная водочка в бутылке поблескивала сквозь запотевшее стекло, малосольная сельдь томилась под своей нежной свекольной шубой, хрустящие огурчики соперничали в своей притягательности с тонко нарезанным ароматным салом, щеки собравшихся за столом горели предвкушением, взгляды их ласкали запеченную в новой плите курицу, а слух был обращен к Степану, который стоял с рюмкой в руке и готовился произнести тост.

Вот в этот момент и вошел Тетерин.

Под мышкой он держал свой потрепанный портфель и, несмотря на чрезвычайно важные новости, которые он собирался сообщить, вид имел малозначительный. Во всяком случае, все остальные были в гораздо более приподнятом настроении.

– А вы что, уже знаете? – удивленно спросил Тетерин, оглядывая праздничный стол. – От Михаила Семеновича звонили?

– Нет, – ответил за всех Степан, который по-прежнему держал в руке полную рюмку. – А должны были?

– Ну, вообще-то, да, – почему-то смущаясь, сказал Тетерин. – Он квартиры нам возвращает… А Мирзоевым – деньги.

После этих слов на веранде воцарилась такая тишина, что все отчетливо услышали, как у Томки от съеденной черешни вдруг буркнуло в животе.

– Ой, – сказала она, и было не совсем понятно – к чему относится это «ой».

Первой в себя пришла Женька. Во-первых, она верила в людей, во-вторых, она верила в чудо, и, в-третьих, она любила своего отца.

– Папка! – закричала она, вскакивая из-за стола. – Ты – чемпион!

Потом было уже непонятно – кто и что говорил. Женщины смеялись и плакали, мужчины обнимались и хлопали друг друга по плечам, дети прыгали и визжали, не зная, почему они прыгают и визжат, но уловив общее настроение, в котором возможно было даже опрокинуть на скатерть коробку с томатным соком, и никто за это не наругал. Тетерин перекрикивал весь этот гам, сбивчиво рассказывая про свой разговор с Михаилом Семеновичем. Ему не верили, переспрашивали, просили объяснить еще раз, и он начинал снова и снова.

– Надо же! И среди них ведь бывают люди! – говорил Иван Александрович, но его не слушали.

Галина Семеновна вытирала томатный сок, Степан звенел рюмками, женщины пытались наперебой объяснить Мархамат все, что произошло, но она их не понимала, чувствуя, впрочем, что случилось очень хорошее, и потому радостно кивала головой. Потом все знакомили Мархамат с Тетериным, потом снова пили, а Галине Семеновне пришлось несколько раз подогревать курицу, потому что все могли только пить и кричать, а закусывать никому не хотелось.

После того как немного угомонились и все же уселись за стол, разговоры потекли в других направлениях. Муродали строил планы на покупку жилья. Степан с Томкой обсуждали ремонт, поскольку у них теперь были лишние деньги, а квартира стояла совершенно пустая. Катя и Гуля приставали к бабушке, чтобы она разрешила им остаться на целое лето, а лучше даже на осень, и тогда они смогут пойти в школу прямо тут, на Озерной, причем в один класс. И только Тетерины не участвовали в этом общем несвязанном, но очень счастливом хоре. Их просто не было за столом.

– А ты можешь не называть меня по фамилии? – попросил Тетерин Марию, когда они, никем не замеченные, оказались в бане – единственном месте, которое никого, кроме них, сейчас не интересовало.

– Могу, – шепнула она. – А что, тебя это раздражает?

– Да не то чтобы сильно, – ответил он, увлекая ее за собой в прохладную темноту парилки.



Юрка встретился с Дашей на вокзале. Когда она ему сказала по телефону, что будет ждать его там, у него упало сердце. Он решил, что она уже уезжает. Однако Даша пока просто покупала билет. Что, впрочем, не отменяло ее отъезда.

Вечерний вокзал встретил Юрку гулкой пустотой залов. Поднявшись по выщербленным ступеням, он подошел к огромной карте России, расчерченной красными нитями железнодорожных маршрутов. Город, где оставался Юрка и откуда уезжала Даша и где Юрке предстояло пережить печаль, связанную с ее отъездом, находился от Москвы на таком расстоянии, что ему пришлось довольно сильно повернуть голову влево. Помедлив еще секунду у карты, Юрка пошел в сторону касс дальнего следования. Даша уже купила билет и ждала его у газетного киоска. Он подошел к ней и молча протянул коробку с камерой.

– Сдурел, что ли? Она же дорогая. Ты где деньги взял?

– Заработал. Бери. Я хочу, чтобы у тебя хоть что-то на память осталось.

Даша нерешительно взяла в руки коробку и открыла ее.

– На память?

Она вынула камеру и осмотрела ее. Даже в этот момент она не смогла удержаться от того, чтобы не напустить на себя едва заметный, но все же наигранный вид знатока.

– Классная, – кивнула она.

– А помнишь, когда мы первый раз встретились, ты меня на свою старую камеру снимала? У нас в квартире.

Даша снова кивнула.

– Я хочу тебе еще одно интервью дать.

Она подняла камеру и направила ее на Юрку.

– Работаем, – щегольнула она профессиональным словцом.

Однако Юрка просто смотрел в объектив и молчал, а Даша продолжала его снимать. Так они простояли, наверное, полминуты.

– Ну и чего ты молчишь? – не утерпела, наконец, Даша.

– Я не молчу. Я внутри говорю.

Даша опустила камеру.

– И что ты говоришь?

– Не могу все сказать.

– Скажи что-нибудь одно.

Юрка помолчал, как будто выбирал нужное, потом вздохнул и облек тишину в слова:

– Не уезжай.

– Ну, Юра… – протянула Даша, разводя руками.

– Тогда уезжай, – решительно сказал он и, нахмурив брови, повернулся, чтобы уйти.

Но Даша поймала его за руку.

– Тебе обязательно надо все испортить?

Юрка смотрел на нее и ничего не отвечал. Тогда она положила руки ему на плечи. Камера ей немного мешала, но Даша все же сумела его обнять.



Собственно, на этом невинном объятии, а также поцелуе, который, разумеется, за ним последовал, заканчивается история о нелепых кредитах, несбыточных планах, непроявленном сексуальном статусе, о чужих детях и заблуждениях юности. Обитатели дома на Озерной, собранные там волей случая и своей собственной слабости, не получили того, на что они рассчитывали. К ним вернулось лишь то, что было у них изначально и чем они рискнули ради совершенно эфемерной затеи. Однако даже это простое возвращение на прежние позиции сделало их безмерно счастливыми, и, размышляя об этом, можно бесконечно удивляться тайнам человеческой души, которая, несомненно, больше радуется возвращению утраченного, чем приобретению нового. Что, в общем-то, характеризует нас как существ изначально консервативных, не жадных, очевидно не склонных к экспансии и, по большому счету, небезнадежных. Утрата в жизни человека играет более значимую роль, нежели приобретение. Впрочем, возможно, это обусловлено всего лишь тем, что мы теряем привычное – то, к чему успели приноровиться все наши чувства, тогда как приобретенные вещи нам пока незнакомы; и кто может поручиться, что они станут нам настолько близки, что мы глубоко опечалимся, утратив их безвозвратно.

Так или иначе, невольным обитателям дома на Озерной все было возвращено, включая их легкомысленного и легковерного брата. Михаил Семенович задействовал свои могучие подспудные механизмы, и вскоре Димка был найден в Китае, доставлен в родной город и помещен в жаркие объятия своих родных. Его злоключения на чужбине представляют собой тему отдельного рассказа, поэтому касаться их здесь было бы неуместно. Достаточно, пожалуй, сказать, что прибыл он в самом бедственном положении, то есть без копейки денег и с ужасным чувством вины. Эмиссары Михаила Семеновича не удосужились ему сообщить о той сделке, которая была заключена с Тетериным, и Димка очутился однажды прекрасным утром на крыльце родительского дома в полной уверенности, что он лишил самых близких ему людей не только жилья, но и последних средств.

Впрочем, его муки совести продолжались недолго. Разбуженные робким стуком домочадцы вопреки его ожиданиям отнюдь не стали упрекать его во всех своих бедствиях, услышав от него, что компьютеры он не привез. Напротив, его встретили как самого дорогого гостя, испытывая к нему бесконечную благодарность только за то, что он вернулся живой.

Тайна внезапной щедрости Михаила Семеновича тоже вскоре была раскрыта. Компьютеры, права на которые передали ему незадачливые бизнесмены с Озерной, он изящно освободил с таможенных складов, а после этого вручил всю партию в дар городским и районным школам. Сделано это было отнюдь не из чистого альтруизма. В городе набирала обороты предвыборная кампания на пост мэра, которым наш меценат планировал стать уже очень давно. Пресса немедленно раздула из этого шага целый пожар – одни газеты провозглашали Михаила Семеновича благодетелем, другие обливали грязью.

И только школьникам было все равно. Они включали новенькие компьютеры, играли на них втихаря от учителя, отправляли записки в соседний класс, слушали музыку, писали программы, рисовали маркером на мониторах и вообще развлекались, как могли. Словом, жизнь продолжалась, и никакой Михаил Семенович их не волновал.


Page created in 0.016716003418 sec.


Источник: http://e-libra.su/read/197665-dom-na-ozernoj.html



Дом для барби своими руками из коробки и как фото



Дом для барби своими руками из коробки и как

Дом для барби своими руками из коробки и как

Дом для барби своими руками из коробки и как

Дом для барби своими руками из коробки и как

Дом для барби своими руками из коробки и как

Дом для барби своими руками из коробки и как

Дом для барби своими руками из коробки и как

Дом для барби своими руками из коробки и как

Дом для барби своими руками из коробки и как